Школа боя
Шрифт:
Теперь оставался последний, завершающий прощание с Фархадом штрих. Быстро заправив брюки в высокие и толстые шерстяные носки, полевой командир, чуть приоткрыв дверь, неслышной тенью выскользнул из комнаты...
...В эту ночь охрану дома или "гостя" – кто его знает? – взвалил на свои широкие плечи сам Мамед. Начальник охраны обосновался в кресле, у камина, на первом этаже. "Помповуха" покоилась на коленях. Здоровяка клонило в сон.
Он уже привык к тому, что все ночные дежурства проходят спокойно, без каких-то там эксцессов. "Гостя" после полуночи не было ни видно, ни слышно.
Так что ночные бдения постепенно приняли формальный характер. По большей части, охранники просто садились в обширное кресло, вытягивали ноги и мирно спали до утра.
Мамед старался держаться, но лишь из чистого упрямства. Он все так же не доверял Даудову, ожидая от него какой-нибудь гадости... Только со временем острота этого недоверия притупилась, стала менее злободневной, что ли... И сейчас, сидя в кресле, начальник охраны азербайджанского авторитета с большим трудом удерживался от того, чтобы окончательно не уснуть. Но пока держался. Только периодически продолжительно, шумно и широко, во весь рот, зевал.
Наверное, поэтому он и не услышал крадущиеся шаги за своей спиной... Впрочем, и не мог бы услышать, хотя обладал довольно чутким слухом. Салаутдин неслышно, как привидение, скользил над полом, подбираясь к охраннику сзади... Толстые носки тонули в ворсе паласа без какого-либо шороха...
Вот Мамед в очередной раз широко, со вкусом, зевнул. Еще и потянулся – сидя в кресле, прогнулся назад, одной рукой придерживая готовую в любой момент соскользнуть с колен "помповуху", а другую забрасывая за голову. При этом он чуть было не коснулся уже стоящего за его спиной полевого командира. Даудов успел присесть за высокой спинкой в самый последний момент.
Мамед помотал лобастой головой, как бы стряхивая одолевающий его сон, уселся в кресле поудобнее... В этот момент Салаутдин неслышно выпрямился и, скрестив руки, набросил свой шнурок на шею главного охранника азербайджанской "бригады".
Полевой командир, резко дернув руками в разные стороны, рассчитывал, что ему удастся сразу либо сломать Мамеду шейные позвонки, либо пережать "сонники". Но не получилось – крепок телесно был старший охранник. Да и шея... Толстая, крепкая, как ствол дерева...
Азербайджанец рефлекторно поднял обе руки к голове, попытался схватиться за тонкий, но крепкий шнурок, перекрывший ему приток воздуха в легкие. Выгнулся в кресле дугой, забился, задергался... Ружье тихо соскользнуло с колен на палас... Он не мог уйти в сторону или вперед. Но изо всех своих немалых сил отталкивался ногами от пола, чтобы опрокинуть кресло, выйти на спину...
И если бы ему это удалось... Трудно предсказать, каким бы стал исход этой схватки. Поэтому Салаутдин грудью и животом упирался в спинку кресла, удерживая его на месте. А руки продолжали тянуть концы шнура в разные стороны. Лицо полевого командира потемнело, на лбу и на запястьях вздулись вены...
Мамед еще несколько раз рванулся в последних, отчаянных усилиях и обмяк. Рот распахнулся,
Продержав недвижимое тело еще пару минут, полевой командир оставил шнурок на шее убитого им человека и, растирая свои кисти, на которых импровизированная удавка оставила глубокие красные следы, обошел вокруг кресла. С удовлетворением, как художник или скульптор, завершивший очередную работу, осмотрел дело рук своих. Брезгливо скривился и недовольно покачал головой, когда его глаза наткнулись на темное пятно в паху убитого... Недостойная мужчины смерть... Но этот шакал вполне ее заслужил.
Протянув руку, снял с пояса Мамеда связку ключей. После этого, преодолев брезгливость, усадил безвольное тело в кресле, постаравшись придать ему вид спящего человека. Осторожно уложил на колени ружье, руки Мамеда пристроил на цевье и прикладе. Отойдя к окну, осмотрел построенную им композицию...
В неярких, танцующих отблесках горевшего в камине огня мертвый азербайджанец действительно выглядел спящим. Голова склонилась на грудь и чуть набок, руки держали ружье... Если вдруг кому-нибудь из живущих в пристройке охранников приспичит посмотреть, как там старший, то он будет удовлетворен – "железный" Мамед спит на посту. Так же, как и любой из них... Но только будить старшего никто и пытаться не будет... Он же здесь главный. И он один знает, что здесь можно делать, а что нельзя...
Теперь уже не скрываясь и не прячась, Салаутдин быстро поднялся наверх, в свою комнату. Натянул свитер, надел куртку и шапку, обулся... Вообще-то входить в дом и разгуливать по нему в обуви для кавказского человека – жестокое оскорбление, демонстративное проявление неуважения к хозяину... Но только кто сказал, что Даудов относился к Фархаду с уважением?! Плевать он хотел на толстого азера, вообразившего себя самым умным.
Салаутдин растолкал по карманам куртки пистолеты, повесил на плечо два автомата... Больше брать не стал – слишком тяжело. А делать две или три ходки придется в любом случае...
Вышел во двор... Остановился в темном углу, огляделся... Ничего опасного для себя он не обнаружил. Со стороны пристройки – никакого движения, полная, можно сказать, мертвая тишина... Это хорошо. Ему надо уйти тихо, незаметно, без лишнего шума.
Подойдя к калитке, Салаутдин некоторое время копался, подбирая ключ. Но вот наконец фигурная "бородка" вошла в пазы замка, дважды довольно громко щелкнуло, и калитка распахнулась. Даудов шагнул в темноту, царившую на белой равнине за пределами двора. И тут же с двух сторон к нему неслышно рванулись черные тени...
Салаутдин поочередно обнял давно ожидающих его на морозе Салмана и Лечи, потерлись щеками. После этого боевики приняли вынесенное командиром оружие и легкой рысью бросились вдоль дороги туда, где была ими оставлена машина. А сам полевой командир осторожно, с оглядкой пересек двор и вернулся в дом...
Чтобы вынести все необходимое, ему понадобилось совершить еще два рейса. Телохранители, остававшиеся за воротами, забирали принесенное командиром и относили к автомобилю, складывали в багажник...