Шрифт:
Радий Петрович ПОГОДИН
ШМЕЛЬ
Рассказ
Лидия Павловна была высока. Хороша. Но мужики ее не любили - рванутся к ней, как быки, заломив хвост, и тут же остынут. Ходят рядышком, щиплют траву. Она и замужем была полгода. Муж ушел к маме. Сказал, что возле мамы трава сочнее.
В последнее время яркость щек Лидии Павловны поуменьшилась, вкус в выборе грампластинок подвинулся в сторону элегического. Только рояль. Только альт. И меццо-сопрано.
Каково ей было в таком состоянии выслушивать отца-генерала. Его слова:
–
Лидия Павловна не усмехалась. Она улыбалась жалкой виноватой улыбкой.
Играла скрипка. Где-то далеко.
В быту Лидию Павловну характеризовали любовь к чистоте и беспорядку и равнодушие к мужикам такое полное, что его не могли принять на свой счет только тенора и кавказцы.
Мать говорила на кухне:
– Лидочка, я не берусь судить, что происходит, почему ты одна - или мужики ослепли? Но отца ты пойми. Он солдат. Они все так рассуждают: роди! Любовь им до балды. Они, я думаю, и генералами стали, что им любовь до балды. Но ты все же роди. К тебе ведь мужики приходят?
– От тех, которые приходят, мне рожать не хочется.
– В разговорах с матерью улыбка у Лидии Павловны не пропадала, но становилась еще более виноватой. Слов нет, она обязана использовать подаренную ей квартиру для прыжка в вечность. Но в материнских рассуждениях, тихих и ласковых, звучали намеки еще и на то, что она, Лидия Павловна, получила от родительницы роскошное тело с маленькой родинкой на плече не для бессмысленного полоскания его в ароматной пене. Что если Лидочка не умеет таким телом распорядиться, то она, к сожалению, бездарь, и маме это неприятно.
– Ах, Лидочка, - говорила мать, - такая у тебя фигурка. Тебя нужно на обложку журнала "Семья и школа" в прозрачной голубой рубашечке.
– При чем тут "и школа"?
– спрашивала Лидия Павловна.
– А при том, что мужики посмотрят на твою фигурку в прозрачной голубой рубашечке и побегут домой к женам.
От осознания государственного масштаба своей бездарности и беспринципности улыбка на лице Лидии Павловны становилась похожей на суицидную судорожность.
К родителям Лидия Павловна приходила редко. Но приходила. Зарплата ее была невелика, и, собственно говоря, родители до сих пор ее одевали.
Разговоры о ребенке вызывали у Лидии Павловны что-то похожее на отравление. Ее подташнивало. Дрожали ноги. Она залезала в ванну, успокаивала себя горячей водой и хрустящей душистой пеной.
Со временем Лидия Павловна стала замечать странное свойство пены. Она видела в ней то щечку, то ручку, то спинку. Наконец, в один такой день из пены сотворился образ девочки с ямочками на щеках, на попке и возле каждого пальчика. А пальчики! Боже, какие маленькие были пальчики.
Лидия Павловна заметила, что плачет по ночам. Следы от слез были черные. Нерастворимую
После слез ей виделся мальчик. Слышался звук, напоминающий ночной звонок в дверь. Пахло дымом. Мальчик являлся в широких трусах, разбитых кроссовках. На его исключительно грязной майке был нарисован свирепый заяц. Лидия Павловна опускала мальчика в пену. Мальчик кусался. Но, вымытый, был приятен.
По прошествии некоторого времени душа Лидии Павловны сделалась похожей на океан и одновременно на луну, утопающую в каждой волне. Характер ее испортился. Если раньше на предложение своего шефа Прохорова: "Лида, пойдем к тебе кофейку попьем" - она соглашалась, то сейчас, выслушав его с похвальным вниманием, сказала:
– А ваша жена Люся? Она же вас любит.
Шеф переступил с ноги на ногу. Башмаки у него были нечищеные, пиджак засаленный. На его шее сидела жена с диабетом, две дочки-студентки и собака ньюфаундленд.
– Втюрилась, - сказал шеф.
– Поздравляю. Смотри, Лидия, увижу, что ты на работе спишь, я тебе...
– Кару шеф ей не нашел, лишь обозвал "мечтой идиота" и тяжко вздохнул.
Не объяснять же ему, дураку, что вся она теперь как цветок распустившийся, что нужен ей не любовник, но шмель.
Теперь она шла по Невскому в пальто нараспашку, улыбчивая и доступная, как яблоня. Мужики дергались к ней, выгнув спины, но тут же отступали, шипя: "Извинис-ссс..." Если раньше она казалась им арктически сонной, то теперь, безусловно, беременной. А беременных женщин, даже очень молоденьких, мужики стесняются. И только грузины или те, кого на Невском так называют, все же пытались, крутя задами, позвать ее в ресторан покушать. Она отвечала им прямодушно: "Спасибо, кавказский брат, я уже кушала".
У Серебряных рядов волосатые рисовальщики выпускали на гостинодворскую плешку монмартрских зайчиков. У Казанского собора клево вываренные, истошно истоптанные певцы и певицы вскрывали консервы застоя. Медоносами среди бумажных цветов выглядели рядом с ними милиционеры.
Лидия Павловна пересекла Дворцовую площадь, заполненную блуждающими любителями мороженого, проплыла над Невой. Она знала, что шмель уже близко, что он не может с ней разминуться - она стала бескрайней, она овладела пространством.
В скверах, в садах все цвело. Цвело на балконах и подоконниках. Цвело над головой в небе. Не какие-нибудь граммофончики. Но валторны и флейты.
Шмель налетел на нее в Петропавловской крепости. Ткнулся ей носом в висок - она смотрела на ангела в вышине. Ангел то ли нес крест, то ли был на кресте повешен. Вокруг что-то искали, что-то спрашивали туристы. Что-то цыплячье.
– Простите, - сказал шмель.
– Я задумался. Вам не больно от моего носа?
– Ничуть, - сказала она.
– Какой все же красивый ангел. Правда, что он вращается вокруг оси?