Шофёр
Шрифт:
– Может быть, и хотят. Зуля, портрет готов?
Илья кивнул, охнул от боли и протянул бумажный лист, на котором изобразил нечто похожее на человека. Сходство с живым существом состояло только в количестве глаз и конечностей.
– Ты кого мне тут нарисовал, гамадрилу какую-то? – разозлился Радкевич. – Заставь дурака.
– Может, это который с хлыщом питерским приезжал? – внезапно сказал Пётр. Из всех братьев он был самый недалёкий и старался молчать, поэтому все сразу повернулись в его сторону.
– А что, по описанию подходит, рожа русская, волосы светлые, – офицер постучал карандашом по столу. –
– Мы же особо не приглядывались, вон, Косой говорит, раз здесь закупается – местная она. Да и кто ж знал, что она Федьку признает, таких как он, почитай, пол-Москвы. Говорил я, Герман Осипыч, что без всех этих выкрутасов надо было музыканта трясти, а вы вон целый спектакль разыграли.
Радкевич поднялся из-за стола, не торопясь подошёл к Павлу. Тот побледнел.
– Ты борзый какой-то стал, – тихо и равнодушно сказал офицер, – перечить мне вздумал. А ведь я твоего мнения не спрашивал.
– Простите, Герман Осипыч, – Павел сжался, – чёрт за язык дёрнул.
– Ну-ну. Значит, так, дармоеды, старуху отыщем или нет, неизвестно. Если она здесь живёт, ты, Федька, побегай по округе, может наткнёшься. А нет, ну и ладно. С этим, как его…
– Травин.
– Вот-вот, с ним надо разобраться. В общем, Федька, ты беги пока, отдохни, а завтра чтобы как штык здесь был с самого утра. На глаза милиции не попадайся, ещё раз упекут, я тебя там же и удавлю, понял? А если вдруг увидишь этого Травина или старуху, проследи, где они живут, и сразу сюда. Но уже не сегодня. Держи.
Он кинул Федьке бумажку в три рубля.
– Премного благодарен, дядя Герман, – парень сунул деньги за пазуху и убежал.
Радкевич проводил его взглядом.
– Как не нужен будет, кончите. Только тихо, тюкнули по голове и в речку, без жестокостей.
– Так малец же, – попытался возразить Петя, но получил от брата подзатыльник.
Зуля что-то замычал.
– А ты, болезный, возвращайся домой и учись рисовать, – Герман вернулся за стол, хлопнул ладонью, – у нас тут не богадельня, пользу приносить надо. Вы двое, через полчаса выезжаем, приготовьтесь.
Федька вместо того, чтобы наматывать круги по узким сокольническим улочкам, купил в лавке еды, забрался на дерево, росшее на углу Ермаковской, и заработал челюстями. Дома кормили не то чтобы впроголодь, но столько, сколько после отца оставалось, так что троим братьям приходилось часто голодными спать ложиться. Хорошо хоть сейчас он при деле, может и своим кое-что подкинуть, и себе брюхо набить, а раньше совсем беда была. На дереве Косой просидел почти час, а потом слез, достал из кармана пионерский галстук и пошёл на дневной сеанс в кинотеатр «Русь», который на Русаковской улице. Попасться второй раз он не боялся, и в первый-то обошлось бы, да дворник, гнида, отомстил. И уж точно никто не будет искать пионера, они, как известно, не воруют и всем остальным детям – пример.
В кинотеатре крутили иностранный фильм «Три пройдохи», пианист за роялем играл, не попадая в ноты, но Федьку это не волновало, всего за тридцать копеек он мог увидеть другую жизнь, весёлую и беззаботную, пусть даже одевались люди в этой жизни по-чудному, как в тех книжках, которые он читал. После сеанса Косой
Мимо него шла та самая лахудра, которую Травин тискал, и не одна, а с каким-то фраером. Федька проследил за парочкой влюблённых только до контролёра, дальше его не пустили, а попытки проскользнуть мимо барьера провалились, Косого поймали и за ухо вывели из кинотеатра. Билетов на сеанс не осталось, и вообще, тратить полтину пацану было жалко. Хотелось пожрать и выспаться, но Федька пересилил себя и что есть мочи дунул обратно на Генеральную, доложить братьям-апостолам. Ну а если их там не будет, значит он, Федька, сделал что мог.
Сима к свиданию с Пыжиковым приготовилась кое-как, настроения куда-то идти не было совершенно. С утра поцапалась с соседкой по квартире из-за чайника, та вдруг решила, что женщина пользуется её посудой, оставленной в кладовке, приспособленной под общую кухню, и высказала всё, что думала и не думала. Машинистка в долгу не осталась, дело почти дошло до мордобития, но тут вмешался муж соседки и разнял двух беснующихся дам.
Ну а поскольку конфликт логического завершения не получил, осталось чувство недосказанности, платье Сима гладила с ожесточением, так, что чуть было не прожгла, и в конце концов уронила утюг вместе с примусом. После этого женщина села на кровать и зарыдала, жизнь казалась несправедливой и прожитой зря. Но к шести часам вечера она взяла себя в руки, догладила платье, завила кудряшки и поехала в Сокольники, только не в парк, а к кинотеатру – там они с Пыжиковым договорились встретиться.
От Божедомки, где она жила, до Русаковской улицы общественный транспорт напрямую не ходил, сначала надо было сесть в восьмой трамвай, доехать до Каланчёвской площади и уже там пересесть на другой, идущий по Краснопрудной, или идти пешком. В трамвае, как всегда, царила толчея, женщине отдавили ноги и испачкали почти новые туфли, купленные в кооперативном магазине, да ещё какой-то подросток попытался сумочку вырвать. На трамвайной остановке возле Каланчёвской площади стояла длинная очередь, штурмом бравшая каждый вагон, извозчики по случаю выходного дня ломили такие цены, что легче лошадь купить, поэтому к дому номер двадцать три на Русаковской улице Сима подошла уставшая, злая и замерзшая. Пыжиков стоял возле входа, держа в руке дохлый букетик.
– Идём, – скомандовала машинистка и первой прошла в фойе. – Грабли убери и веник свой.
Семён, только попытавшийся обнять её за талию, отдёрнул руки.
– Перекусим? – предложил он неуверенно, до сеанса оставалось двадцать пять минут, и публика вовсю развлекалась возле буфета. – Газированная вода, пирожные?
– Пирожное я возьму, – решила Сима, – а газировки не хочу. Водку здесь наливают?
Зачем она это сказала, женщина и сама не знала, водку Сима пила два раза в жизни, запах и вкус спирта ей совершенно не нравились. Крепче пива в кинотеатре ничем не торговали, женщина уже было повернулась, чтобы уйти, но Пыжиков её остановил.