Схолариум
Шрифт:
— Подлая собака, мне его вовсе не жаль, — сказал Лаурьен, вспомнив о Софи.
Потом Домициан выскользнул прочь, а Лаурьен снова лег.
В дверь постучали. Лаурьен увидел входящего магистра Штайнера. Что ему нужно?
— Ты все еще болен?
— Нет. Но сегодня мне не разрешили идти на лекции.
Штайнер подошел к окну и выглянул на улицу. Да, глубокой ночью здесь вполне можно вылезти, никто не увидит, особенно если на улице дождь и все люди отправились спать. Снаружи пустынный переулок, а до Святой Урсулы и до Марцелленштрасе совсем близко.
— Мне нужно тебе кое-что продиктовать. Неси
Удивленный Лаурьен вышел из комнаты и вернулся с названными предметами. А потом подсел к шаткому столику у окна и написал предложение, продиктованное Штайнером. «У него изысканный почерк, — подумал Штайнер, — разборчивый, не слишком крупный и не слишком мелкий. Но совсем не похожий на искомый».
— Есть подозрение… — как бы между прочим сказал Штайнер. — Но это еще ничего не значит. Видишь ли, вы с Домицианом… вы единственные, у кого нет свидетелей на промежуток с десяти до одиннадцати часов вчерашнего вечера. А еще рассказывают, будто ты во всеуслышание заявлял, что был бы рад, если бы Касалл горел в преисподней…
Лаурьен уставился на него:
— Я?! Меня что, подозревают? И при чем тут Домициан?
— Домициан вернулся раньше остальных, а ты вполне мог вылезти из окна, ведь даже в лихорадке человек способен передвигать ноги. Я считаю, что ты невиновен, но мне хочется абсолютной уверенности. Какие у тебя были отношения с Касаллом? Насколько я знаю, во второй половине дня он занимался с тобой дополнительно.
Лаурьен кивнул. А потом рассказал, как в свой самый первый день в Кёльне они с Домицианом ходили к Касаллу за книгой. Штайнер слушал, пробегая глазами написанный Лаурьеном текст. А потом посмотрел на юношу:
— Ты ведь совсем не знал эту женщину.
— Не знал. Но разве нужно быть лично знакомым с лошадью, чтобы испытать к ней жалость? Все правильно, мы не были знакомы, но я ее жалел. Вот и всё.
Штайнер кивнул. Да, именно так он себе всё и представлял. Подозрение у них совершенно необоснованное, возникшее от растерянности, ведь в данный момент другого кандидата нет. И тем не менее такое подозрение подобно тени дьявола: появившись однажды, оно оказывается очень цепким, и требуется огромное терпение, чтобы от него избавиться.
— Я тебе верю, но это никакой роли не играет, — сказал Штайнер прощаясь. — Нам нужно найти убийцу, и лишь это имеет значение. Ты только не волнуйся, истина всегда становится явной, потому что избегает темноты.
Потом Штайнер отыскал Домициана. На вопрос относительно пути домой тот удивленно ответил, что вообще не шел по Марцелленштрасе. Он покинул пивную около половины одиннадцатого и уже вскоре был в схолариуме, он даже бежал, но все равно промок до нитки. Правда, никаких свидетелей у него нет, потому что остальные студенты еще не вернулись, а приор ушел на другой конец города навестить свою мать. Когда Штайнер спросил насчет отношений с Касаллом, Домициан сказал, что терпеть его не мог, но это совсем не причина лишать кого бы то ни было жизни.
— А почему же несколько недель назад он тебя избил? Для этого наверняка была причина.
Домициан уставился на него:
— Причина? Безусловно, таковая у него была, но мне кажется, что сейчас вы ищете возможность приписать это убийство мне. Я не выучил урока,
— А потом тебе пришлось пролежать в постели целых два дня?
Домициан замкнулся в молчании, Штайнер тоже не сказал больше ни слова. Это на самом деле всё? Или же за этим событием скрывается больше, чем можно предположить? Он заставил студента дать образец почерка и наблюдал, как тот выводит слова большими, размашистыми буквами. И его письмена тоже не имели ничего общего с теми, что были обнаружены на пергаменте.
Надзиратель, которого Штайнер опрашивал следующим, сообщил, что случайно уснул и проснулся, только когда вернулись студенты; Домициана, который принес ему книгу от студента другого коллегиума и поэтому вернулся раньше других, он, к сожалению, не слышал.
Из расположенной поблизости кухни доносились покрикивания не вышедшего ростом де Сверте. Своим ангельским голоском он поносил служанок и критиковал грязные кастрюли. Штайнер остановился у двери и смотрел, как он, стоя на скамеечке, вытаскивает с полок одну посудину за другой, изучает их и громко ругается. Вдруг он заметил ожидающего его магистра и улыбнулся:
— О, господин магистр! Что привело вас в мою кухню?
— Мне бы хотелось поговорить с вами. О Домициане фон Земпере.
Карлик кивнул, слез со скамейки и провел Штайнера к себе в кабинет. Он предложил гостю стул, а сам примостился на краю стола.
— Что вы хотите узнать? Могли он убить Касалла? Вы понимаете, что это очень серьезное обвинение…
— Да, но он раньше остальных вернулся домой, и мне хотелось бы знать, во сколько он на самом деле пришел вчера вечером. Мне сказали, что вас не было, а надзиратель задремал. По крайней мере, он так утверждает.
Де Сверте улыбнулся:
— И поэтому попадает под подозрение? Может быть, они сговорились со студентом, кто знает… Нет, это абсурд. Но вернемся к Домициану. Слышали историю про наказание? Касалл редко избивал студентов столь сильно, как его, буквально до полусмерти. Они с самого начала не нашли общего языка, потому что фон Земпер держался заносчиво и надменно. Вы же знаете, что Касалл низкого происхождения. Но студент, даже из благородной семьи, все равно остается студентом, и его чванливые манеры Касалл направил против него же, как только появилась малейшая возможность показать Домициану, кто тут главный. А когда истерзанный, переполненный гневом и болью юноша лежал у себя в комнате, то кричал, что Касалл еще пожалеет. Я лично это слышал.
— Это могло быть мотивом, — задумчиво сказал Штайнер. — Кроме вас это еще кто-нибудь слышал?
— Может быть, он кому-нибудь говорил, я не знаю. Но, насколько мне известно, он испытывал непримиримую ненависть к Касаллу.
Штайнер кивнул:
— Вы знаете Домициана лучше, чем я. Что он за человек?
Карлик поболтал своими короткими ножками:
— Я бы назвал его счастливчиком. Богатый, из хорошей семьи, приятный, любимчик, но по-своему бессовестный, да, можно так выразиться. Берет все, что хочет, ибо считает, что по своему происхождению имеет на это полное право. Такие люди рождаются под счастливой звездой, они ощущают свою исключительность… Вы понимаете, что я имею в виду?