Шоншетта
Шрифт:
Однако мирной жизни в замке, прогулкам в парке, послеобеденным чтениям, долгим разговорам по вечерам – всему этому скоро предстоял конец: через несколько дней Жан должен был уехать, чтобы занять новый пост в морском министерстве. Пакет с его назначением был получен за завтраком, и Луиза побледнела, увидев печать министерства. Она угадывала содержание бумаги, и ей невольно пришло в голову, что, если бы все случилось так, как предполагалось, они с Жаном получили бы этот пакет во время своего свадебного путешествия.
У всех была та же мысль.
Немного
Первая заговорила мадам Бетурнэ, стараясь казаться веселой.
– Что делать, милый Жан! Вот неудобства военной службы. Военное рабство! Только не надо очень огорчаться: ты, во всяком случае, недолго пользовался бы нашим обществом. Шоншетта скоро вернется в Вернон, а через несколько недель и мы отправимся в Пиренеи.
После завтрака Шоншетта увела Жана в парк.
– Мне надо сказать вам два слова, Жан, – начала она. – После всего, что произошло между нами, мы можем говорить откровенно. Я готова сделать все, что могу, чтобы поправить зло, которое я невольно причинила Луизе. А вы?
– Как вы можете спрашивать об этом?
– Значит, вы понимаете, в чем состоит наш долг? Мы не можем убить ее. Все, что произошло между нами, будет забыто, не правда ли?
– Хорошо, – ответил Жан. – Что должен я делать?
– Так слушайте же, – тихо продолжала Шоншетта, ближе подходя к нему: – Если вы любите меня… женитесь на Луизе!
Жан не удивился наивной форме ее просьбы: «Если вы любите меня… женитесь на ней». Он только крепко пожал протянутую ему руку и воскликнул:
– Клянусь! Как только доктор позволит, она станет моей женой… Но вспоминайте иногда обо мне… потом…
– Обещаю вам это, – ответила Шоншетта. – А я никогда не выйду замуж. – В ее глазах светилась печаль. Она тряхнула головой, как будто желая этим отогнать тяжелые мысли, и, склоняясь к нему на грудь, тихо прошептала: – Жан, мой дорогой брат, у вас честное сердце, и я всегда буду вас любить. Поцелуйте меня!..
Через несколько дней Жан покинул Локневинэн, а вскоре после его отъезда уехала и Шоншетта. По просьбе Дюкателя, прикованного подагрой к креслу, за ней приехала мадам Шастеллю. Его письма становились все реже. Перед своим отъездом из Локневинэна Шоншетта даже получила коротенькое письмо от Дины, которая, не умея писать, принуждена была продиктовать его горничной. В нем в запутанных выражениях сообщалось, что у Дюкателя припадки бешеного раздражения делались все чаще и чаще, и Дина советовала Шоншетте не видеться с отцом при проезде через Париж. Поэтому было решено, что она вернется прямо в Вернон.
Прощание на станции в Кемпэре было очень трогательно. Луиза, вся в слезах, нежно обнимала подругу, почти готовая просить ее отложить отъезд. Всем было тяжело видеть, как понемногу распадалась маленькая семья, которую так тесно сблизило общее горе.
Когда уже послышался свисток приближавшегося поезда и невдалеке сверкнули
– Не правда ли, все забыто? Уверяю тебя, это было просто ребячество. До будущего года, дорогая! Жан сказал мне – тебе он не решился сказать это, – что он хочет, чтобы ваша свадьба была еще в этом году…
Подошел поезд, наполняя станцию грохотом паровоза. Луиза ничего не ответила подруге, лишь грустно улыбнулась.
– Хорошо, – сказала она. – Прощай, малютка!
Она долго страстно обнимала Шоншетту, пока мадам Шастеллю не разъединила их и не увела Шоншетту в вагон.
Поезд тронулся почти немедленно. Из окон махали платками, посылали воздушные поцелуи. И долго еще, когда уже больше ничего не было видно в наступившей темноте, Луиза, опираясь на тетку, стояла на платформе, неподвижно устремив взор в ту сторону, где исчез поезд, увозивший Шоншетту.
Глава 15
Принесенная жертва успокаивает совесть, но не дает удовлетворения сердцу. Именно это испытал Жан, вернувшись в Париж, когда, покончив со всеми хлопотами по устройству своего нового помещения, очутился наедине с самим собою. Он нанял маленькую меблированную квартиру в две комнаты на бульваре Латур-Мобур, недалеко от морского министерства, где ему теперь приходилось бывать ежедневно. Приведя в порядок свои домашние и служебные дела, он увидел, что все вечера у него остаются свободными от занятий и он может очутиться во власти опасного одиночества и неумолкаемой тревоги, не дававшей ему покоя с той минуты, как с его губ сорвалось неосторожное обещание.
«Я обещал жениться на женщине, которой я не люблю, по крайней мере, не люблю, как жену».
Эта мысль мучила и преследовала его.
Для Жана наступили ужасные вечера, наполненные безумными планами и мыслями о самоубийстве. Придя домой, он бросал, куда попало, пальто и палку и в бессилии опускался на стул перед письменным столом, не имея мужества зажечь лампу и довольствуясь одной свечой, скудно освещавшей банальную пустоту стен.
Полное одиночество только увеличивало его страдания. В пять лет, проведенных им в плавании, у него в министерстве не осталось ни одного знакомого. Иногда ему случалось за весь день не произнести ни одного слова. Он с точностью автомата исполнял свою ежедневную работу и, возвратившись домой и наскоро утолив голод, ложился в постель, пытаясь хоть во сне найти успокоение.
Однако ночь не приносила Жану ни сна, ни покоя. Напротив, в ночной тиши его страдания казались ему еще мучительнее. Образ кроткой, серьезной Луизы незаметно изглаживался из его памяти; все его мысли, все желания были устремлены к другому образу – к образу Шоншетты. Как быстро он лишился ее! Как жестока разъединившая их судьба! Он вскакивал, простирая в темноте руки к невидимому призраку. Где же она? Разве не здесь, не возле него? В изнеможении он снова падал на кровать, еще мучительнее чувствуя свое одиночество.