Шоншетта
Шрифт:
– Неужели среди родных Шоншетты не нашлось никого, кто позаботился бы, чтобы старика заперли в больницу?
– Да у нее почти нет родных, – возразила мадам Бетурнэ. – Ее мать была креолка с Мартиники и умерла, говорят, вскоре после рождения дочери; со стороны самого Дюкателя остались в живых две тетки, где-то там, в Берри, и с теми он, кажется, в ссоре. Он до сих пор не попал в больницу для душевнобольных, вероятно, только потому, что некому было посадить его туда.
– И у этого сумасшедшего мы пришли просить согласия на наш брак? – воскликнул Жан, – да нас самих следует засадить!
– Что
Они подъехали с улицы Пуатье, где была единственная калитка, через которую можно было проникнуть в дом. Удар молотка пробудил внутри дома далекие отголоски; после нескольких минут ожидания за дверью послышались ленивые шаги, и на пороге появилась Нанетта. Первым ее движением было снова запереть дверь, но Жан предвидел ее маневр; он отстранил ее, и мадам Бетурнэ вошла.
– Можно видеть мсье Дюкателя? – спросил Жан.
– Нет, нельзя, – ворчливо ответила Нанетта, – и что вам от него нужно? Он вас совершенно не знает.
– Напротив, он ждет нас. Доложите ему, пожалуйста, что мадам Бетурнэ приехала со своим племянником.
– Не доложу, – ответила старуха.
– Но почему же, добрая женщина? – возразила мадам Бетурнэ, невольно улыбаясь.
– Потому что господин не желает, чтобы ему мешали, он от этого хворает, а я потом изволь расплачиваться! Лучше уезжайте, откуда приехали, нечего и пробовать!
– Послушайте, Нанетта, – сказал Жан, которому пришла счастливая мысль, – мы приехали по поручению мадемуазель Шоншетты, и она рассердится на вас, если вы помешаете нам увидеться с ее отцом.
Удивленная, что он знает ее имя, Нанетта окинула его недоверчивым взглядом.
– Если вы от мадемуазель, – сказала она помолчав, – дело другое. Впрочем, это, может быть, – неправда… Подождите, я спрошу господина.
– Подумай, каково жилось нашей бедной Шоншетте в обществе сумасшедшего и этой старухи! – сказала мадам Бетурнэ, когда Нанетта ушла.
– У меня такое чувство, точно, переступив порог этого дома, мы ушли от жизни, – ответил Жан.
В эту минуту с верхней площадки лестницы раздался голос служанки:
– Можете подняться наверх: господин ждет вас.
Они поднялись по широкой лестнице, украшенной резьбой. Нанетта проводила их через несколько слабо освещенных комнат в маленькую переднюю перед комнатой Дюкателя, где Шоншетта в дни своего детства часто стояла, не решаясь постучаться. На этот раз дверь открылась без всякого стука со стороны гостей, и на пороге появился высокий старик, тщательно одетый, в безукоризненном белье, свободном черном сюртуке и серых панталонах.
– Мадам, – сказал он, пропуская гостей в комнату, – простите меня, и вы тоже, месье, что я принужден принять вас в своем рабочем кабинете: я болен и не покидаю своей комнаты.
Он ввел их в большую комнату со сводчатыми окнами, пропускавшими
Смущенная мадам Бетурнэ решилась приступить прямо к делу.
– Боже мой, – сказала она, – ведь вы знаете, по какому поводу мы явились к вам. Мы просим вас решить вопрос, от которого зависит счастье нашей дорогой Шоншетты.
Пока она говорила, Жан, глаза которого привыкли к полумраку комнаты, видел, что старик все время не отрывает от его лица пристального взгляда.
– Вы знаете, что я люблю девочку, как родную дочь, – продолжала мадам Бетурнэ. – Мадам де Шастеллю, которой вы, я знаю, вполне доверяете, вероятно, рассказывала вам, что Шоншетта жила у нас, в Докневинэне, как в своей родной семье…
Она внезапно остановилась, пораженная: в комнате прозвучал чей-то смех, необыкновенно странный, пронзительный, почти нечеловеческий. Она с ужасом огляделась; Жан также насторожился, – неужели это смеялся сам Дюкатель? Смех походил на искусственный смех чревовещателя, а старик по-прежнему сидел на своем месте, и, казалось, ничего не слышал.
Видя, что мадам Бетурнэ от страха не в силах говорить, и полагая, что эксцентричности Дюкателя не должны останавливать людей, приготовившихся к ним, Жан заговорил спокойным и решительным голосом:
– Прошу вас верить, что я долго обдумывал, достоин ли я счастья назвать вашу дочь своей женой. Если вам угодно согласиться на наш брак, – клянусь вам, вся моя жизнь будет посвящена ее счастью.
И его слова, как и слова его тетки, также были прерваны пронзительным, скрипучим смехом, и на этот раз не оставалось уже сомнения, что смеялся сам Дюкатель. Медленно поднявшись с кресла, он, как автомат, подошел к Жану и пристально уставился ему в глаза, а потом, пройдя к окну мимо остолбеневших посетителей, раздвинул занавески» В комнату хлынул дневной свет. Увидев безумный блеск в глазах старика, мадам Бетурнэ в страхе прижалась к племяннику.
– Жан, – прошептала она, – позови людей, умоляю тебя!..
– Не бойся, – так же тихо ответил Жан, – нет ничего опасного… да и я с тобой.
Дюкатель подошел к ним и, скрестив руки на груди, остановился перед Жаном. Молодой человек также встал, готовясь схватить старика, если тот решится на какой-нибудь экстравагантный поступок.
– Так вы – Жан д'Эскарпи? – спросил старик.
– Да, это – мое имя, – ответил Жан, – я получил право носить его после смерти моего дяди, графа де Ларош-Боэ-д'Эскарпи.
– Ты лжешь, несчастный! – закричал старик и с такой силою ударил о пол стулом, что последний сломался. – Ты лжешь! Для чего ты опять явился сюда! Уже тринадцать лет прошло с тех пор, как ты исчез… Оставь меня в покое!.. Мертвые, умерли… уходи!
Испуганная мадам Бетурнэ уцепилась за руку Жана; но последний все-таки попытался заставить выслушать себя.
– Вы ошибаетесь! – воскликнул он, – вы ошибаетесь! Я – Жан де Моранж д'Эскарпи и имею честь просить у вас руки вашей дочери!
При этих словах на лице старика выразился неподдельный ужас; он отступил в самый дальний угол комнаты.