Шпеер
Шрифт:
Мистер Снейп злобно фыркнул.
Гарри переключил канал на музыкальный. Салон огласил скрежет пилы, вопли и звук забиваемых в мозг гвоздей.
— Rammstein, — мстительно сказал Гарри и прибавил громкость. — Для любителей немецкого.
Не выдержав, он покосился на редактора. Смотреть не следовало — мистер Снейп горестно заломил брови и плотно сжал губы, не в силах вынести пытку синтезатором. Г. Дж. с трудом подавил злорадную улыбку и выключил радио только тогда, когда въехал во двор «Хога».
— Запишу целый альбом и буду радовать СОСЕДЕЙ, — едким голосом сказал он.
—
— А вы... Знаете, кто вы?.. — Гарри остановил машину, заглушил мотор и повернулся к редактору. Зеленые глаза зло сощурились.
— Вы — трус. И сволочь! Лезете ко мне, потом отталкиваете, кормите сказками, что за меня боитесь! Играете, потом выбрасываете! Хватит мне голову морочить, я вам не игрушка! Знаете, что, мистер Снейп? Идите вы к чертовой матери!
Злобно хлопнув дверью, директор Поттер бросился к служебному входу, и только на пороге позволил себе на мгновение обернуться.
Редактор неподвижно стоял возле машины, опустив голову, будто что-то потерял на асфальте.
* * *
Мрачный, злой на себя, Снейпа и весь свет, директор Поттер невнимательно просматривал почту, больше прислушиваясь к болтовне за перегородкой. После истории с конвертами мисс Грейнджер окончательно вышла из доверия. Поначалу Гарри вознамерился вытрясти из нее объяснение происходящему, но, поразмыслив, решил не спешить. Чем больше он думал о полученных вырезках, тем меньше история напоминала розыгрыш. В арсенале секретарши было несколько упаковок безликих стандартных конвертов, глупо было думать, что Гермиона прихватила конверт у матери только для того, чтобы было куда сунуть клочок бумаги. Самоотверженный труд над автобиографией Т. М. Риддла не прибавил мисс Грейнджер симпатии в директорских глазах.
Решив отныне не спускать с Гермионы шпионского глаза, Гарри навострил уши: секретарша опять болтала с рыжей художницей.
— Ну что, работы много? — донесся писклявый голос Джинни.
— Не то слово, — раздраженно отозвалась Гермиона. — Хиггинс накидал, думает, у меня сто рук.
— Луна скоро очухается?
— Я у нее вчера была, — сообщила секретарша. — На костыле прыгает. Могла бы уже на работу припрыгать. Но ей, видно, нравится болеть. А что, лежит себе, книжки читает, не комната, а мусорка, всё в конфетных обертках, в коробках от пиццы, черт знает что. Я бы со стыда умерла, а ей хоть бы хны. Вся постель дрянью завалена, бисер, фантики... Отгребла мусор с одеяла. Садись, говорит.
Из-за перегородки брызнул девичий смех.
— И кто ж ей конфеты носит, интересно? Лавгуд вроде как одна живет.
— Хиггинс и носит, — доложила Гермиона. — Каждый день почти. А она и рада. «Се-еверус мне гренки поджарил», — заблеяла секретарша, перекривляя мечтательный голос Луны.
Кусая губы и злобно раздувая ноздри, директор Поттер вслушивался в разговор, истекая жгучей ревностью и полыхая ненавистью к предателю и злодею.
— Думаешь, он ее любит? — понизила голос Джинни.
Гарри замер, не дыша.
— Ерунда, — фыркнула Гермиона. — Когда я с ним занималась, Хиггинс и гренки жарил, и бутерброды делал, и вообще кормил, как на убой. Я ей не стала говорить,
— Мне бы его гренки поперек горла встали, — фыркнула Джинни. — Я его боюсь. Как вспомню, как он к нам пришел в первый раз... Потом расскажу как-нибудь, — сказала Джинни, к большому разочарованию подслушивающего директора. — Кстати, как главред сегодня, злой? Фред и Джордж не успевают с макетом Макнейра.
«А мне наврали, что все давно готово!» — рассердился директор.
— Не злой, наоборот... Странный. Добрый, грустный и какой-то... тормоз. «Да-да-да, конечно-конечно», — передразнила четкую артикуляцию редактора Гермиона. — По-моему, он меня даже не слушал. Я спрашиваю: «Сделать вам кофе, мистер Снейп?» Он говорит: «Да, дорогая». Я чуть не упала. А потом вдруг подскочил и говорит: «Что вы сказали? Кофе? Нет-нет, спасибо, не стоит».
— Я тебе говорю, это из-за Лавгуд, — зашипела Джинни. — Там что-то нечисто.
— Не знаю, — с сомнением сказала Гермиона. — А вот босс злой как черт. Лучше не подходи. Скорей бы в типографию уехал, жду не дождусь.
— Лучше десять злых Поттеров, чем один добрый Снейп, — заявила Джинни.
— Кому как, — буркнула секретарша.
* * *
Поездка в типографию не развеяла дурного настроения руководителя «Хога». Общение с господином Вайнером прошло, как в тумане. Гарри почти не слушал, что говорит маленький лысый еврей, директор типографии, вежливо кивал и покорно подписал какое-то сомнительное соглашение, умом понимая, что оно невыгодное, но спорить и вести дипломатические переговоры у Г. Дж. не было сил. Очнулся от ступора он только тогда, когда хитрый сын Сиона передал привет «Северусу и красавице Луне», вызвав у директора свежий прилив бешенства.
Последней горькой каплей в чаше его страданий стала какая-то мерзкая газетенка, напечатавшая фотографии с юбилея Secret Service. На одной из них высокомерно улыбался в кадр замминистра внутренних дел, господин Люциус Малфой. Рядом с ним, изысканно-небрежно грея пальцами бокал, стоял предатель Снейп. Гарри его поначалу не узнал: волосы злодея были собраны в хвост, а на лице красовалось такое надменное выражение, будто снобизм стоящего рядом блондина был заразным. Оба напоминали скучающих аристократов, которым плевать на всё и вся.
Г. Дж. удивила подпись под снимком: «Заместитель министра внутренних дел, г-н Л. Малфой и профессор английской литературы С. Снейп, австрийский подданный. Многолетняя дружба между лидером тори и иностранным резидентом — лишнее подтверждение толерантной политики консерваторов в отношении иммигрантов ЕС».
Чем дольше Гарри смотрел на фотографию, тем отчетливей понимал — кто такой Северус Снейп, он понятия не имеет, и чем больше узнает о нем нового, тем больше запутывается. В анкете редактора, старого еще образца, не было графы «гражданство», в то время как новые анкеты включали в себя не только подданство, а и пункт о политической лояльности. Каким образом злодей, не имеющий британского гражданства, ухитряется участвовать в политической жизни, играя на стороне лейбористов и (если верить газете) одновременно сочувствовать консерваторам, оставалось загадкой.