Шпеер
Шрифт:
— Я... уже спрашивал это? — тихо спросил Северус.
— Нет-нет, не спрашивал, — солгал Гарри, пытаясь не выдать себя: к горлу подступил душный комок. — Я тебе видеозапись покажу, хочешь? Только ты сначала ляжешь.
Вместо ответа Северус прижал его к груди и поцеловал в макушку.
Доктор Мэйсон отвел взгляд и ретировался на дежурный пост.
* * *
— Сегодня двадцать первое?
Гарри тихонько погладил лежащую на одеяле руку с длинными нервными пальцами.
— Да.
— У
Гарри лихорадочно порылся по карманам, не обнаружил ничего пишущего и, наконец, бесцеремонно конфисковал ручку у дежурного.
— Что ты хочешь записать, Шатц?
— Да так, — пробормотал Северус. — Нужно кое-что проверить. У меня впечатление, что кто-то меня планомерно дурит. Со мной все в порядке, а они...
Он закатал рукав больничной пижамы и быстро написал на собственной руке несколько букв и цифр. Гарри всмотрелся в надпись, но не разобрал ровным счетом ничего. Северус сунул ручку под подушку.
— Ты купил новый свитер? — спросил он, жадно оглядывая Гарри. Г. Дж. ЗНАЛ этот взгляд. — Тебе идет... очень идет.
Гарри смущенно покраснел.
— Нет, это не мой... Драко дал, — виновато сказал он.
Пропитанная десятью потами рубашка и мятый пиджак остались на память адвокату Короны.
—Драко? — подозрительно прищурился Северус. — Когда ты его видел?
— Я у него ночевал, — смущенно сказал Гарри. — Здесь нельзя было остаться. Драко меня забрал, сказал, это распоряжение Отдела.
— Ночевал? — сердито переспросил Северус. — Ах да, двадцать первое... Это значит... Какого черта именно Драко? Люц надо мной издевается?
Гарри сжал его руку и умоляюще всмотрелся в полыхающие ревностью глаза.
— Шатц, перестань! Окей, я буду приходить к тебе грязный и мятый, хочешь?
— Хочу, — Северус вдруг вскочил на постели и сжал Г. Дж. в объятьях. — Очень хочу, — шепнул он так, что у Гарри поплыло перед глазами. — Грязного... мятого... O Gott!..
— Перестань, Шатц, — пробормотал Гарри, тая в его руках. — Здесь... Здесь... не надо.
— Wirklich? Yah?
Одурманившись объятьем, Гарри не успел и охнуть, как пациент оторвал от руки пластырь с электродом, выпрыгнул из кровати с ретивостью здорового, сгреб Г. Дж. в охапку и, пнув ногой какую-то дверь возле кровати, втащил его внутрь.
Последнее, что успел увидеть Гарри, были диковато вытаращенные глаза дежурного.
— Северус, Шатц, ты с ума сошел?
Это была душевая, совмещенная с туалетом — белая, сверкающая плиткой.
— Здесь ведь тоже... — Гарри нервно дернулся в крепких объятьях.
— Да, — Северус понял его без слов. — Das ist Wurscht!¹ Смотрите. Завидуйте!
Это был не поцелуй — вдохновенное зверство. Гарри тихо застонал, отдавшись на волю нежно кусающего рта.
— Ich habe nicht vergessen, den Geschmack der süßen Lippen...² —
— Да, да, — Гарри начало трясти. — Конечно, кайне... Все хорошо, Шатц, аллес гут, аллес... о-о!...
Они прижались друг к другу до боли крепко, почти сплелись, слились, соединились, Гарри ощущал быстрый стук их сердец, что-то мокрое и горячее жгло лицо, но это было неважно. Он едва понимал, что происходит — его душа хотела Северуса, как никогда прежде, но тело, казалось, умерло. Раздирая больничную пижаму, Гарри бестолково и жадно целовал теплую шею и грудь Большого Зверя, почти грыз, рыча, как зверек, пока, наконец, со стоном сполз на колени.
— Nein!.. — Северус дернулся, но Г. Дж. властно стиснул его бедра.
— Нет, я! — едва не теряя сознание, Гарри стянул резинку пижамы, целуя бледный живот с шелковыми завитками волос, прихватывая губами нежную кожу. — Это... лечение, Шатц!
Мысль — нелепая, отчаянная надежда, что маленькая близость может помочь выздоровлению — будоражила мозг.
— Я! — с нежностью и восторгом он схватил губами вынырнувшую из пижамных штанов головку, темно-розовую, возбужденную, блестящую. — Я обидел тебя, Цезарь, — прошептал он, с упоением целуя тонкую нежную кожу и мягко приглаживая языком. — Помнишь?
— Цезарь не злопамятный, — пробормотал Северус, выгибаясь и бессмысленно шаря дрожащими руками по кафелю.
Гарри впервые пожалел, что у Большого Зверя нет привычки толкать его голову на себя.
Он поднял взгляд и поразился выражению лица Северуса — страдание смешалось с желанием, брови мучительно выгнулись, бледные скулы загорелись румянцем. Большой Зверь закусил губу и молчал, прерывисто дыша, глядя на Г. Дж. сверху вниз туманными глазами.
— Гарри, — прошептал он. — Гарри!
Г. Дж. тихо всхлипнул: Северус почти никогда не звал его по имени.
— ОНИ забрали у нас все, — Гарри по-детски жадно схватил губами теплую бархатную кожу. — Всё забрали, Шатц! Осталось только это, только одно это!
— Да, — выдохнул Северус. — И черт с ним!
Гарри перестал думать. Он молча вобрал ртом любимую часть тела Зверя — обмирая от нежности, удовольствия и тихого безумия.
На Северуса глядеть не следовало — тот закусил собственный кулак, чтобы не стонать.
Как это случилось, Гарри не понял, просто ощутил, что ствол, большой, горячий и гладкий, скользнул в горло, глубоко и мягко, и теперь толкался внутри, страшно и вместе с тем восхитительно приятно.