Штрафбат
Шрифт:
И они поднялись и трусцой побежали к лесу, уворачиваясь от света прожекторов. Пулеметы заторопились: в пелене дождя трассирующие следы показывали, куда точнее бить. И вот пуля ударила в спину Жору Точилина. Он споткнулся на бегу, упал на колени, на локти, тут же вскочил и побежал снова и через несколько шагов снова упал.
Самохин обернулся, но кинуться на помощь товарищу не мог — держал под руку майора. К Жоре бросился Степа Шутов, попытался приподнять его за плечи, бормотал бессвязно:
— Давай, Жора… за меня
— Пошел вперед, сучонок, вперед! — Выросла рядом фигура Глымова.
И Шутов побежал. А Глымов присел, посмотрел Жоре в глаза. Шумел дождь, грохотали автоматы, и лучи прожекторов, как очумелые, метались по полю.
— Добей меня, Антип Петрович… все равно хана…
— Прощевай, Жора. Ты никогда не был фраером…
Одинокий выстрел прозвучал особенно громко.
Они упорно бежали, хотя силы были на пределе. Глеб Самохин сбросил вещевой мешок, и бежать стало легче. За ним скинул вещмешок Родион Светличный. Только Леха Стира упрямо не желал расставаться со своим добром.
И тут, уже перед самым лесом, пули клюнули толстяка майора и Глеба Самохина.
— Немца убило! — крикнул с отчаянием Шутов.
— Какого?! — фомко спросил на бегу Глымов.
— Толстого! Майора! И Самохина убило!
— Не повезло, твою мать! Столько тащили!
Оглянулись в последний раз — майор лежал навзничь, капли дождя стучали в неподвижную спину Самохина.
Они ворвались в лес, но не остановились. Мокрые ветви кустарников больно хлестали по лицам и плечам, они все бежали — уже из последних сил.
Наконец под ногами зачавкала болотная жижа.
— Болото! — задыхаясь, крикнул Глымов. — Болото пошло! Поберегись — вытаскивать некому!
Грохот автоматов стал стихать. Лучи прожекторов упирались теперь в редколесье, расплывались молочным туманом. И немцы замедлили бег, понимая бессмысленность дальнейшего преследования…
Утро застало разведчиков на небольшом островке посреди болота. Дождь кончился, под солнцем сохли во мху мокрые телогрейки и бушлаты, штаны, сапоги и портянки. Меж кочками, поросшими папоротником и яркими незнакомыми цветами, живые окна воды, куда попасть было страшнее всего.
Глымов, Светличный и Шутов спали вповалку, накрывшись немецкой шинелью, Леха Стира играл с немецким капитаном в карты. Леха сидел в капитанском мундире, наброшенном на голые плечи, офицер — в линялой красноармейской гимнастерке, из коротких рукавов торчали длинные волосатые руки.
— Че там у тебя еще есть? Ага, котлы! Давай, ставь на кон! А я вот ножик ставлю. Видишь, какая наборная ручечка? Дорогой ножичек, не хуже твоих часиков.
Капитан пожал плечами, снял часы и положил их на расстеленный бушлат.
— Играем в очко, понял? Очко! Двадцать одно! Вот смотри: дама, семерка, туз — двадцать одно. — Леха взял
— Понял…
— Ну, поехали, — Леха выдал немцу карту.
Через три хода немец бросил карты на бушлат. Там лежали семерка, туз и дама.
— Очко! — улыбнулся немецкий капитан.
— Ох ты, ехам бабай! — поскреб в затылке Леха. — Как же это я прокинулся? Ладно, давай, банкуй, фашистская морда, — И Леха Стира протянул капитану колоду.
Тот принялся тасовать. Его напряженный взгляд скользнул по обнаженному животу Стиры на пояс, из-за которого торчали рукоятки пистолетов. Но Стира мгновенно перехватил его взгляд и погрозил капитану пальцем:
— И не думай. Сразу — капут! Смотри, Гитлер, я ставлю…
— Найн, — сказал немец. — Я не есть Гитлер.
— А кто же ты? Я Леха. Кликуха моя — Стира. А ты — Гитлер.
— Найн, — немец покачал головой и нахмурился. — Я есть Генрих Бонхоф, гауптман абвер.
— Ну, по петухам будем, Генрих. — Леха протянул ему руку, и немец неуверенно пожал ее, а Леха громогласно добавил, опять ткнув себя пальцем в грудь: — Леха!
— Леха… — повторил Бонхоф.
— Значит, смотри, Генрих, я ставлю зажигалку. Ваши делали, отличная вещь! А ты давай часы клади. Так, поехали. Давай карту.
Генрих снял сверху колоды карту, протянул Лехе. Тот посмотрел:
— Давай еще. Две сразу. — Леха показал немцу два пальца.
Тот выдал две карты. Леха посмотрел, сморщился:
— Не очко его сгубило, а сгубило двадцать два. Попал. — Он бросил карты на бушлат, порылся в вещевом мешке, выудил губную гармошку и положил на бушлат рядом с часами и зажигалкой.
…А Степе Шутову снился сон, необыкновенный и пугающий. Он видел жену комдива Тамару Васильевну почти голой, в одной шелковой комбинации, едва прикрывавшей мощные белые бедра, и белые большие груди, как футбольные мячи, выпирали из-под этой полупрозрачной комбинации.
— Какой вы нерешительный мальчик, Степа… — Тамара Васильевна шевелила ярко-красными пухлыми губами, и голос ее звучал гулко, будто колокол, и она протягивала к нему белые полные руки. — Ну, иди же ко мне… не бойся, Степа, я тебя не съем… мы будем наслаждаться друг другом, Степа… мой юный хрупкий любовник… — И она вдруг взяла его своими могучими белыми ручищами, подняла высоко, как ребенка, повертела в воздухе и засмеялась. — Какой вы бравый гвардеец, Степа!
А потом положила маленького хрупкого Степу прямо между двух грудей, как между двух белых упругих холмов, и Степа все пытался обнять эти холмы, но рук не хватало, и он барахтался в объятиях великанши и слышал гулкий, страстный голос Тамары Васильевны: