Штурман Коноплев
Шрифт:
Тридцать девять человек смотрели на Сережку и молча спрашивали: «А теперь?» Может быть, не только его спрашивали, но и себя.
Если бы речь шла о другом каком-то деле, Сережка огрызнулся бы уже десять раз. Он вспомнил бы, что часто попадало Садовскому за то, что тот грубил учителям, что Бритый Ежик однажды в походе отказался вставать на ночную вахту и заревел, когда его стали будить покрепче, что у Мишки Данько вечно мятая форма и, кроме того, он чуть не заработал годовую двойку по русскому. Он мог бы сказать, что тихий и дисциплинированный Саша Сыретин взорвал недавно в лесу бомбу из карбида, а сам Сергей Семенов чуть не был пойман
Но все эти грехи, большие и маленькие, все-таки можно было простить. Они не нарушали главного. А главное нарушил он — Сережка Коноплев, — человек, никогда не просыпавший ночных вахт, не боявшийся трудных походов, смело встречавший на паруснике семибалльные шквалы, гордо носивший отрядную форму и дробными веселыми сигналами встречавший пионерское знамя.
И снова стало тихо и пусто вокруг.
— Что же теперь делать? — спросил Валерий. Негромко и грустно спросил, совсем не для того, чтобы лишний раз упрекнуть Сережку.
И все молчали. Было ясно, что в словах Валерия не один, а два вопроса. Во-первых, что делать вообще. Во-вторых, что делать с Коноплевым.
Вообще делать было нечего. Просто с горечью запомнить этот случай. Потому что никуда не денешься: что было, то было.
А с Сережкой?
— Как же нам быть? — громко и с легкой усмешкой спросил Сергей Семенов. — Что с тобой делать, бывший штурман Коноплев?
И многие поняли, что за этой усмешкой и громкостью он прятал нерешительность: начиналось самое неприятное.
Сережа встал. Можно было уже и не вставать, все равно. И все же он встал, подчиняясь давней привычке, опустил по швам руки. Только голову не поднял.
Он знал, что никто не станет считать его врагом. И разговаривать с ним будут и футбол будут гонять вместе. И в кино бегать вместе. И лишний раз не напомнят о том, что было.
Но когда заполощут у пирса паруса, когда выйдут горнисты на, склон горы и заиграют старый сигнал «Ветер с утра», когда мимо окон побегут с рюкзаками и веслами Вовка Голосов, Павлик Локтев, Мишка Данько, как же он, Сережка, будет жить?
Вот если бы заплакать сейчас, сказать, что больше не будет никогда-никогда… Но заплакать почему-то нельзя.
И, отвечая на прямой безжалостный вопрос, он одними губами сказал:
— Выгнать из пионеров и с флотилии.
Видимо, этим он спас себя.
Все-таки, сами понимаете, у каждого сердце не камень. Четыре года он был вместе со всеми. Шагал по горам, спал у костров, строил яхты и пел отрядные песни.
— Все-таки жалко, — сказал Вовка Голосов и стал смотреть в угол. — С ума, что ли, вы посходили?
Как будто ему одному было жалко! Но что делать?
— Пусть просто так уйдет из отряда, — сказал Мишка Данько. — Не надо его ниоткуда исключать. Просто пусть уйдет. Мы никому ничего не скажем. И в школе никто не узнает. Будет он в отряде шестого «А», запишется в какой-нибудь кружок… И будет вроде как все люди.
— Значит, в нашем отряде он не может быть пионером, а в другом может? Это правильно? — жестко спросил Сергей Семенов.
— Ну, я не знаю, — тихо сказал Мишка. — Наверно, неправильно. Только, по-моему, так можно. Ну, ради него…
— Лучше уж наоборот, — неожиданно предложил Павлик Локтев. — Пусть во флотилии остается, а галстук забрать.
— Ну, Ежик! Сам же говорил: совет не утвердит.
— А какой совет?
Сережка мотнул головой: не пойду.
«Наверно, все надо не так, — торопливо и растерянно думал Валерий. — Наверно, с точки зрения педагогики здесь делается что-то не то. И не так. А как надо? Вот тебе и педагогика».
Он не знал. И, наверно, никто, не мог дать совета. Когда происходит такой случай, все старые правила никуда не годятся.
— Пусть решает сам, — твердо сказала Ольга Сватова. — Если хочет, пусть уходит из отряда. Ну, а если нет… Ну, тогда пусть все начинает заново… Уйдешь?
Сережа покачал опущенной головой: не уйду.
— А галстук? — спросил дотошный Павлик Локтев.
— Тоже… Пусть сам решает.
Разбежались кто куда. Будто сразу про него забыли. На улице стояла солнечная знойная тишина. Даже малыши не возились в песочнице. И снова подумалось Сереже, что, может быть, ничего не случилось. Ведь все, как прежде, спокойно и светло. Но это был секундный обман. Ведь еще не стерты с фотографии проклятые чернильные следы. А вахтенный Андрюшка Копытов сейчас делает короткую беспощадную запись в журнале про недавний сбор отряда. В конце, перед сдачей дежурства, он, конечно, напишет: «Вахту здал». Не «сдал», а именно «здал». И получит очередной нагоняй от Сергея Семенова за безграмотность. И, несмотря на этот нагоняй, он будет в тысячу раз счастливее Сережки.
Сережа ушел с солнцепека за угол, за кусты черемухи и, моргая, стал развязывать галстук.
Дома не горели. В озере никто не тонул. Лесные пожары щадили ближайшую сосновую рощу, яростные циклоны обходили наши края стороной, высоковольтные линии не обрывались, бандиты не нападали по ночам на уставший от похода отряд. Некого было спасать, негде рисковать, не с кем сражаться. Даже работать, как бобер, было нельзя: строительство яхт кончилось, шла парусная практика. И требовалась лишь точность, уверенность, умение. Но ведь это не подвиг.
Лишь один раз, во время ночной операции «Десант», Сереже показалось, что он может, что он должен рискнуть.
Охрана острова прозевала подошедшие из темноты парусники и не включила вовремя контакты взрывпакетов. Группа отчаянных малышей с тендера «Стивенсон» уже готова была высыпать на отмель и заголосить «ура». А если пакеты начнут рваться у них прямо под ногами?
Сережа ринулся на нос парусника и хотел уже прыгнуть на берег, чтобы опередить ребят. Но Валерий крепко взял его за плечо.