Шут
Шрифт:
– Я знаю...
– не удержал вздоха Шут.
– Я ведь был там.
– Ну, тогда не исключено, вам придется выступить на суде, - воин с трудом обогнул какую-то беременную бабу с усталым лицом и вновь оказался рядом с Шутом. Тот кивнул и подумал, не за этим ли его позвала королева. Но, несмотря на логичность догадки, интуиция ему подсказывала, что причина в другом.
– Руальда околдовали, - зачем-то сказал Шут, хотя собеседник его, скорее всего, был в курсе такого очевидного факта, да и на судью вовсе не походил...
– Как бы то ни было, а оскорбление нанесено, - услышал он. И это, к сожалению, была правда, с которой не поспоришь. Оскорбление нанесено. А свои ошибки мужчина
Сердце у Шута разрывалось от боли, как в тот день, когда он услышал об измене короля. Как и тогда, он не в силах был изменить содеянное. Только молиться и верить, что просьба будет услышана...
Возле выхода на главную улицу, его окликнули:
– Господин Патрик! Вот вы где! Куда же вы пропали? Идемте скорее, экипаж давно ждет.
Шут обернулся к новому знакомцу и коротко кивнул в знак прощанья. Воин ответил ему таким же легким поклоном и улыбкой, полной какого-то удивительного понимания и дружелюбия. Увидев это, Шут немало удивился - мужчины, в отличие от женщин, редко когда относились к нему с симпатией, предпочитая видеть в нем просто убогого дурака, может, и наделенного какой мистической силой, но уж точно не достойного быть равным собеседником и тем более товарищем. Шут давно научился не обращать на это внимания и, более того, с выгодой использовать такое к себе отношение. Во дворце жить подобным образом было совсем не трудно и даже весело. Однако за его пределами... Шут понимал - ему многому придется учиться заново... Хоть частично соответствовать ожиданиям других людей. Прежде Шуту казалось, что для этого непременно нужно ломать себя. И подобная ломка грозила обернуться болью худшей, чем от любых обид.
Когда он был еще ребенком, Дала взяла с него очень серьезное обещание никогда не отступать от своего истинного 'я'. Никому не позволять переделывать себя, загоняя в общепринятые рамки.
– Играй для всех, - говорила она, - не бойся одевать маски. Но внутри оставайся собой.
Маленький Шут слушал ее, как обычно размазывая слезы по грязным щекам - ему в очередной раз влетело за 'девчачье поведение'. Уже и не вспомнить, что он сделал тогда, но Виртуоз надавал ученику весьма крепких затрещин. Шут ревел, зарывшись в стог сена, и, когда Дала пришла за ним, заявил ей, что лучше бы он родился таким как все.
– Ну почему?
– спросил он, пряча чумазое лицо в ладонях.
– Почему боги сделали меня таким уродом?
Далу его слова огорчили столь сильно, что она даже рассердилась. Тогда-то и состоялся этот разговор, может быть слишком взрослый для десятилетнего мальчишки, но без сомнения один из самых важных в его жизни...
– Это ты-то урод, Шутенок?! Ох, сказал... Вспомни лучше того несчастного парнишку из балагана Реймы! Вот кто в самом деле урод...
– да, он помнил... Рейма называл своего подопечного 'отродьем демонов' и показывал за плату... Шут сначала боялся даже смотреть на изувеченного от рождения мальчика, его вид вызывал отвращение. Но через пару дней понял, что за внешним безобразием скрывается ранимая живая душа...
– Ты - не урод. Ты просто другой, - со вздохом продолжала Дала, спокойно утирая кончиком своего большого цветного платка его слезы.
– И не гневи богов, малыш. Не тебе сетовать на судьбу... Не тебе... А переиначивать себя, обтесывать точно деревянную болванку в угоду толпе зевак - пустое дело. Если боги дали тебе сердце, более чуткое и любящее, чем другим, это не значит, что нужно становиться таким же грубым и жестоким, как остальные. Если твоя душа жаждет чего-то большего, чем просто хлеб и мягкая перина, позволь ей оставаться крылатой. В мире столько людей, чью жизнь можно рассказать
То, что говорила Дала, было так странно и непохоже на слова ее мужа, на слова всех, кого Шут знал в своей недлинной жизни. Слушая ее, он впервые допустил мысль, что, может быть, действительно не столь уж плох...
– Тебе будет трудно, всегда будет трудно. Гораздо хуже, чем теперь, потому что колотушки Ларса - это, на самом деле, такой пустяк... Ты поймешь это, когда станешь взрослым, когда люди будут ломать тебя не из любви, как сейчас, а просто так. Походя. Им будет плевать на тебя, просто твоя непохожесть станет бельмом у них в глазу. Ибо сами они давно растеряли свой свет... Ты поймешь тогда, что твои сегодняшние слезы - это как ледяная вода, что укрепляет тело. Сначала тебе холодно до смерти, но если придет зима, ты не простудишься, лихорадка не застанет тебя в лесу, где нет ни одного лекаря, и смерть может прийти по-настоящему. Так и эта боль. Она нужна тебе, она сделает тебя сильным. И когда придут настоящие испытания, ты выдержишь их. Только прошу тебя, мальчик мой милый, никогда не желай стать таким, как все!..
– Дала обняла Шута так крепко, что ему показалось, она боится выпустить его из рук.
– И не забывай, тебя всегда будут окружать разные люди... не только те, кому ты неугоден, но и другие... Те, что поймут тебя, кто тебя полюбит таким, какой ты есть. Добрых людей много, мой малыш.
Он и сам знал, что много... Но много было и тех, кто так часто бросал ему в лицо: 'Ты - убожество! Ошибка природы'... бросал только за то, что Шут не желал ни с кем драться и был слишком хорош лицом для мальчишки.
С тех пор прошло много лет. Глядя на улицы Тауры из окна экипажа, Шут понял вдруг - прежние страхи и убеждения, взятые из детства, давно уже стоило пересмотреть...
'Ведь не обязательно ломать себя, - думал он, вспоминая своего нового знакомого.
– Вовсе не обязательно...', - и то, что казалось ему в детстве невозможным, теперь виделось иначе...
17
К большому облегчению Шута в замке его не стали утомлять традиционными приветственными церемониями. Мужчина, в чьем сопровождении он проделал весь путь от причала до своих новых покоев, извинился от лица короля и объяснил, что все почести гостю воздадут вечером на празднике. Шут лишь плечами пожал: его вполне устраивала возможность побыть наедине. Конечно, очень хотелось увидеть Элею, но он понимал - королеве сейчас не до него. Да и вообще... Почему он решил, будто она будет так уж рада его приезду? Что за глупая самонадеянность дала ему основание так думать? Строчки в послании?.. Но они могли означать лишь какой-нибудь важный разговор, имеющий отношение к Руальду. И никак не касающийся придворного дурака.
Покои, отведенные Шуту в Брингалине, были поистине великолепны. Он предполагал, что ему предоставят не самую захудалую комнату, но в этой опочивальне, как и в каюте 'Стремительного', судя по всему, гостили особы весьма благородных кровей. А первым Шут увидел свой старый дорожный мешок... Подняв его с кровати и развязав тесемки, он обнаружил все ценные вещи на месте. Ничего не пропало, более того, мешочек с деньгами стал тяжелее раза в два. Сначала Шут растерялся и как-то даже огорчился, но потом подумал, что устраивать сцены и добиваться ответа, за какие это заслуги его так одарили, нет смысла. В лучшем случае ему скажут, будто он все выдумал и деньги эти - его собственные.