Схватка
Шрифт:
— Я постоянно спрашивала себя, ради чего они воюют. И теперь очень зла на себя.
— Почему?
— Потому что я не знаю ответа. И не могу знать. Ведь они — сенекси.
— Они хорошо сражаются?
— Мы потеряли восемь человек. Восемь. — Она закашлялась.
— Так хорошо они сражаются? — повторил он, уже чуть нетерпеливо.
— Лучше, чем я ожидала. Ты ведь знаешь, что нам про них рассказывали.
— Они тоже погибали?
— Да, их погибло немало.
— А скольких убила ты?
— Не знаю.
На самом деле
— Восьмерых, — сказал он, указывая на пакеты. — Я сейчас как раз анализирую итоги боя.
— Значит, за той информацией, которую нам дают читать и которую публикуют, стоишь ты?
— Отчасти, — согласился он. — Ты — хороший ястреб.
— Я знала, что стану настоящим ястребом, — ответила она спокойно, без тени самолюбования.
— Но раз они храбро сражаются…
— Как это сенекси могут быть храбрыми? — резко оборвала она.
— Они храбро сражаются, — повторил он, — а почему?
— Они хотят жить и выполнять свою… работу. Так же как и я.
— Нет, не поэтому, — возразил он, чем привел ее в некоторое смятение. Не впадает ли она в крайности? То вначале принимала все в штыки, а теперь сдается без боя. — А потому, что они — сенекси. Потому что мы им не нравимся.
— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь сменить тему.
— Клево.
Ее грехопадение началось еще раньше возвышения.
Арис закрепил контакты и почувствовал, как аварийный запасник базового разума разрастается, покрывая поверхность фрагмента, словно ледяные кристаллы стекло. Он перешел в статическое положение. При перекачке информации из живого мозга в гуманоидный, механический то ли происходило ее кодирование, то ли опускались какие-то важные детали. Так или иначе, память застывала, теряла свою динамичность. Значит, нужно попытаться привести в соответствие эти два вида памяти — если, конечно, такое возможно.
Как много гуманоидной информации ему придется стереть, чтобы освободить место для этой операции?
Он осторожно вошел в человеческую память, выбирая темы почти наобум. Вскоре он забрался в такие дебри, что все, чему его учили, перепуталось и стало улетучиваться, хотя предполагалось, что отростки-индивиды обладают перманентной памятью. Он тратил неимоверные усилия только на то, чтобы постигнуть совершенно чуждую ему модель мышления.
Арис ушел из области социологической информации, стараясь сохранить в себе данные по физике и математике. По этим дисциплинам он мог вести разговор без особого напряжения, постепенно постигая особенности гуманоидной логики.
И тут произошло нечто неожиданное. Он вдруг почувствовал, что параллельно с ним исследования ведет какой-то другой разум. Запрос в ту же самую область поступил из источника, смутно ему знакомого, что особенно его настораживало. Более того, этот источник даже попытался изобразить нечто вроде сенексийского приветствия, правда, совершенно не к месту. Такой код отросток-индивид излучал, только
— Это для машин, — сказал незнакомец. — Не вся культурная информация ограничена рамками биологии. Вы сейчас находитесь в области, где хранятся кибернетические разработки. Они доступны только для машины, подключенной к мандату.
— Из какой ты семьи? — задал Арис первый вопрос из длинной цепочки, с помощью которой сенекси идентифицировали друг друга.
— У меня нет семьи. Я не отросток-индивид. У меня нет доступа к действующим базовым разумам. Я получал знания из мандата.
— Так кто же ты тогда?
— Я сам точно не знаю. Но между нами нет существенных различий.
Арис понял, с кем он имеет дело. Это разум мутанта, того, что остался в камере, того, кто каждый раз умолял его о чем-то, стоило ему приблизиться к прозрачному барьеру.
— А сейчас мне нужно идти, — сказал мутант.
И Арис снова остался один в этих непролазных джунглях. Называя знакомые ему понятия, он стал осторожно, на ощупь пробираться в сенексийский сектор. Если он натолкнулся на одну подопытную особь, значит, без сомнения, встретит и остальных — возможно, даже пленного.
Мысль эта казалась одновременно пугающей и захватывающей. Насколько он знал, подобное сближение между сенекси и гуманоидами никогда прежде не происходило.
Страх постепенно улегся. Да и чего осталось бояться теперь, когда его товарищи мертвы, базовый разум находится в поле-ловушке, а перед ним не стоит никакой ясной цели?
Непривычное ощущение, так испугавшее вначале Ариса, на самом деле объяснялось очень просто — он впервые за свою жизнь получил малую толику свободы.
А история изначальной Пруфракс продолжалась.
На ее ранних стадиях она, приходя к Клево, с трудом сдерживала гнев. Предложенный им метод познания сбивал ее с толку, угнетал, а он даже не удосужился четко сформулировать конечную цель исследований. Что он в конце концов хочет от нее? Знает ли он сам об этом?
И чего она от него хочет? Они до сих пор встречались скрытно, хотя никто им ничего не запрещал. Теперь, став ястребом, за плечами которого один боевой вылет, Пруфракс пользовалась определенной свободой. В промежутках между упражнениями и боями ее почти не контролировали. В дальних отсеках крейсера не стояло никаких мониторов, и они могли делать все, что заблагорассудится. Они встречались в отсеках, расположенных близко к внешней обшивке корабля, как правило, в орудийных блистерах, из которых были видны звезды.