Шырь
Шрифт:
Когда появится Катя, Леша сможет пойти спать в подсобку.
Сегодня люди заходили в магазин по большей части просто полистать книги, узнать о наличии какого-нибудь издания, поговорить с Лешей: кто-то от скуки и одиночества, кто-то в пьяном благодушии. В смежном с магазином помещении — кафе, оттуда доносится музыка в стиле хаус.
Леша давно работает тут, обычно ему нравится общение с публикой, он прочел почти все, что есть на полках магазина, знает, где что лежит, и рад помочь покупателям, особенно женщинам, но в эту смену люди раздражают его: разговаривают
По левую руку от Леши — клавиатура компьютера и монитор, на нем открыто окно товароучетной программы. Леша свернул это окно и хочет проверить свой почтовый ящик, но не успевает: у прилавка внезапно появляется посетитель.
Леше интересно, почему человек так тихо приблизился к нему в пустом магазине, словно он обут в тапочки на мягкой подошве. Леша чуть приподнимается со стула, взглянув на ноги посетителя: тапочек нет, он в желтых кожаных ботинках и джинсовом костюме, лет сорока, толст, с черной бородкой и азиатскими, широко разнесенными глазами.
— Ну что, ба-ба-баловень судьбы, — с улыбкой обращается он к Леше, сильно заикаясь. — Есть что-нибудь современное па-пачитать?
Лешу оскорбляет такое обращение: при чем тут «баловень судьбы»? Покупатель нахамил, однако грубить ему в ответ — это неправильно, ситуация некритична, надо оставаться спокойным, и Леша отвечает:
— Что именно интересует? Русская литература?
— Ага, — кивает заика, — са-са-савременная.
Леша, тоже обращаясь к нему на «ты», объясняет, какие из новых книг интересны, не без злорадства думая, что у заики, наверно, при такой внешности проблемы с личной жизнью, от которых он пытается отвлечься с помощью хамского поведения.
Заика подходит к стеллажу и торопливо, одну за другой, просматривает книги. Леша, повернувшись к монитору, проверяет почту.
В магазин заходит девушка лет семнадцати, одетая в длинную зеленую кофту и яркие полосатые чулки. Она останавливается возле небольшой полки с прозой-минус-двести-семьдесят-три-градуса, так Леша называет эту полку, — там панкуха и революционная романтика, там вдоволь протеста, садизма и наркоты.
Дописав в теле письма краткий ответ приятелю из Новосибирска, Леша разглядывает девушку, держа правую руку на компьютерной мыши и поглаживая указательным пальцем левую кнопку на ней с таким усилием, чтобы кнопка нажималась на долю миллиметра, но не щелкнула. Девушка кажется Леше привлекательной.
— Ага, на свежатинку па-па-патянуло? — говорит заика, тоже глядя на нее. — А мне такие телки не нравятся. Не люблю этих ма-ма-манерных молодых телок.
— Почему? — спрашивает Леша.
— Это же система, ячейка ку-культуры, — отвечает заика. — Милый голос, бе-бе-бездушный оптимизм. Хочется вот так взять их и придушить, этих ма-малолетних драных коз.
Девушка, поняв, что говорят о ней, уходит.
— Унылые произведения, — продолжает заика, — ни уму, ни сердцу. Романы ва-васнавном. А все
Леша успокаивает себя, думая, что это всего лишь неизбежная часть работы — терпеть темных личностей, и, по-прежнему не подавая виду, что раздражен, спрашивает:
— А как ты хочешь спасти словесность? Ввести цензуру?
— Нет, ба-ба-баловень судьбы, — заика нахмурился. — Не цензуру, а редактуру. Большую. Ты же ничего не имеешь про-против редакторов?
— Ничего, — отвечает Леша, — но не надо искажать значение слова «редактор», это неправильно.
— Тогда что правильно? — не унимается заика. — Правильно, ка-кагда объем повсюду и губит смысл? — Он наугад берет со стеллажа толстую книгу в черной суперобложке и трясет ею. — Вот па-па-пасматри! Теперь каждая сволочь на-на-наравит роман написать!.. В будущем критики назовут большую часть са-са-савременных писателей «жертвами объема». Понял, ба-баловень судьбы?
Заика ставит книгу обратно, затем, опершись о прилавок и приблизив к Леше румяное курносое лицо, заговорщицки произносит:
— Бороться на-на-надо с объемом.
Леша не может дальше разговаривать с ним, нет сил, и решает, что, если заика еще раз назовет его «баловнем судьбы», то будет послан на хуй, а полезет драться — охранники помогут: попинают заику и выкинут на улицу… Скорее бы пришла сменщица… Леша вдруг вспоминает, что жить в Калуге, где обитает последнее время, невозможно, это страшная дыра, хорошо бы переехать в Москву, поселиться у какой-нибудь девушки. И надо, надо наконец найти такую работу, чтобы платили не как здесь, а хотя бы раз в семь больше, давно пора научиться жить, не залезая в долги…
Догадываясь по выражению лица Леши, что вот-вот будет послан, заика уходит, сказав напоследок:
— Се-сегодня, кстати, день рождения русского интернета. Се-седьмое апреля. Четырнадцать лет. Па-паздравляю.
Леша остается один. Он берет свежую брошюру стихотворений модного московского поэта и пытается читать верлибры, но утомленное сознание не принимает продвинутый обрывочный слог. Леше еще сильнее хочется спать. Он размышляет о том, почему до сих пор нет сменщицы Кати, о том, к какой борьбе призывал заика, зачем, ведь все тексты — и плохие, и отличные — составляют один большой текст, одно вещество, одну данность.
Наконец приходит Катя, и Леша рад этому. Катя приносит из бара две чашки, заварку и кипяток, и они пьют чай, сидя за столом между книжными стеллажами. Покупателей нет.
Катя просматривает литературный еженедельник. Леша переводит взгляд с ее лица на цветную полосу еженедельника, которую, сидя напротив, видит перевернутой, там фото недавно упавшего от ветхости памятника поэтессе Берггольц в Петербурге. Потом Леша смотрит на вход: возле туалета стоит охранник в сером костюме, прислонившись спиной к стене, и курит, выдыхая дым в сторону лестницы наверх.