Сильные
Шрифт:
– Оно стонет, – сказал я.
– Кто?
– Море. Все время стонет. Кони испугаются…
– Ничего, испуг лучше плети! С Седьмого на Восьмое, мимо железной горы…
Гора, вспомнил я. Облака под копытами: грязно-желтые, как песок. Ниже они белеют, расслаиваются. Гора растет из мглы. Склоны блестят на солнце. Багряные блики на гладких гранях. Мне десять лет, я моргаю, смахиваю слезы. Кровь колотится в висках…
Гора, и Нюргун в горе.
– И вниз, – твердо заявил я. – Оттуда вниз, сюда.
– Если сразу вниз, – Буря задумался, наморщил
– Они уже сдохли, – я стоял на своем. – Все, возвращаемся.
6. Уот, да не тот
– Сат! Сат!
Путь коням объявил Буря Дохсун. Сын Владыки Громов желал во всём быть первым, и мы с Суоруном не стали спорить. Только следили, чтоб Буря ничего не забыл, а главное, не переврал в свою пользу. Вмешательство не понадобилось: Буря блеснул и памятью, и честностью. А буйный нрав – дело обычное, среди сильных таких сто на сотню!
Поначалу я сомневался: запомнят ли кони, куда им скакать? Они, конечно, умные, перекованные, а все равно лошади… Потом я сообразил, что дядя Сарын Мотыльку рассказывал про путь к дому Уота, а Мотылек кивал. Ну да, дядя Сарын ему еще пластинку скормил, со значками. Так Мотылек, небось, и без той медяшки дорогу запомнил! Вот и сейчас: кони, змеи, арангасы притихли, замерли и слушали повнимательней иных боотуров. Не галдели, не ржали, не перебивали Бурю дурацкими вопросами.
– Стройся! – завершил свою речь крылатый.
Кони – пусть будут кони, ладно? – послушно выстроились в ряд, мордами на восток, в сторону едва видной отсюда горы Кюн-Туллур, с которой начинается ближайшая дорога в небо. Будь на конях всадники, строились бы втрое дольше.
– Готовы? Сат!
– Сат! Сат!
Земля содрогнулась. Табун взял с места в галоп, и какой-то зазевавшийся адьярай – буо-буо! – едва успел убраться с пути живой лавины. Впервые в жизни я был свидетелем гонок перекованных коней без седоков. Грохот копыт наверняка слышали в соседних аласах. Комья грязи черно-бурой стеной взлетели за крупами скакунов, опали, взлетели снова. Долина превратилась в штормящее море. Волны стремглав катились прочь, дробились, расшибались кипящими брызгами. Кто-то отставал, кто-то вырывался вперед…
Я успел разглядеть мотыльково-белого коня, прежде чем лава хлынула к горизонту, слившись в единое, быстро уменьшающееся пятно. Грохот превратился в рокот, шум далекого прибоя, еле слышный шепот. Силуэт Кюн-Туллур расслоился, затуманился. Гора обернулась колеблющимся маревом, затем ее очертания вернули себе прежнюю четкость. Кони ушли в небо, нам оставалось только ждать. Победитель придет с запада. Когда?
Я невольно поглядел на закат, и туда сразу же уставились другие боотуры.
– Мой Гром быстрый, но не настолько! – заржал Буря Дохсун. – Айда кумыс пить! Прискачет – увидим.
Часть женихов последовала за Бурей, остальные разбрелись кто куда. Оставшись в одиночестве, я постоял, глядя на темные зубцы гор, встряхнулся, гоня прочь невеселые мысли, и шагнул к Нюргуну:
–
Мой брат поднял голову. Глядел он не на меня, а на кого-то за моим плечом. Судя по взгляду, этот кто-то был повыше Юрюна Уолана, но не слишком. Я обернулся. Тонг Дуурай был большой, да, но великанскую стать адьярай утратил. Это его обычный рост, понял я. Таков Тонг, когда усыхает.
– Ты убил моего тезку? – спросил Тонг Дуурай.
– Какого тезку? – не понял я.
– Уота Усутаакы. Ты не знаешь, что у меня есть второе имя? В семье меня зовут Уот Усуму [138] .
– Достойное имя, – я вспомнил огненный выдох Тонга. – Вы с Уотом схожи обличьем. Сперва я даже решил, что он воскрес. Ну, когда увидел тебя здесь…
– Ты бы хотел, чтобы он воскрес?
– Пожалуй, да.
– Ты такой кровожадный? Ты хотел бы прикончить его еще разок? Кстати, как ты убил его? Мечом? Рогатиной? Глядя на тебя, не скажешь, что ты мог справиться с Огненным Извергом…
138
Уот Усуму – Огнедышащий. Он же Тонг Дуурай (Окоченелый Великан), сын Улу-тойона, Великого Господина, главы верхних адьяраев.
Тонг – у меня язык не поворачивался назвать его Уотом – говорил спокойно, внятно, совсем не так, как горланил во время ссоры с Бурей. Если по правде, я бы предпочел, чтобы он оставался прежним, наглым и хвастливым великаном. Новый Тонг наводил на меня оторопь. И прыгать он не захотел, и коня на скачки не выставил… Зачем ты приехал в алас дяди Сарына, Уот-не-Уот? Ты что, вообще не намерен состязаться за руку Жаворонка?
– Я убил Уота олененком, – сказал я.
– Чем?
– Свистулькой. Я ее сломал, Уот умер.
– Врешь!
– Уот считал меня слабаком. Он был прав. Слабакам не нужен меч, нам хватает свистульки. Фьють-фьють, и враг повержен.
– Ну, как знаешь. Не хочешь отвечать, не надо. Чего ты смеешься?
– Когда я вру, это сразу видно. А когда говорю правду, ее считают враньем. Наверное, мне лучше молчать.
Тонг плямкнул чудовищной нижней губой:
– Молчать скучно. Когда еще кони вернутся…
– Как ты узнал, – я придвинулся ближе, – что Уота убили? Мы только вчера вернулись…
– Вы вернулись. Привели детей Сарын-тойона. Вы все живы-здоровы. Что из этого следует?
– Что?
– Что мой тезка не жив и уж точно не здоров. Иначе он не отпустил бы пленников. Вас трое, боотуров: ты, Кюн и этот… – Тонг глянул на Нюргуна. В ответ Нюргун набрал полную горсть грязи, сдавил так, что потекло между пальцами, и приложил мокрую ладонь ко лбу. Кажется, моего брата мучил жар. – Сперва я грешил на него. Притворяется, думал я.
– А теперь передумал?
– Да. Его болезнь… Раны тут ни при чем. Бейся он с Уотом, без ран бы не обошлось. Я в курсе, однажды мы крепко поцапались. Кюн? Сломанная рука? Кюн был пленником, Уот скрутил его, как мокрую тряпку. Значит, не Кюн. Остаешься ты.