Сильные
Шрифт:
– Идти? – спросила гостья. – С вами?
– Да!
– Зачем?
– За тем!
– За этим самым! За самым лучшим!
– Бороться станем, хыы-хык!
– Мой верх будет, я на тебя залезу!
– А твой верх – ты на меня!
Кто-то не выдержал, шагнул вперед:
– Человека-мужчину хочешь? Настоящего?
И ухватил гостью за грудь.
Никогда раньше я не видел, чтоб расширялись так быстро. Миг, и над похабником выросла гора, с головы до ног закованная в броню. Кольчуга со сверкающим зерцалом, островерхий шлем, латные рукавицы… Пощечина отшвырнула неудачливого жениха к пригорку,
Мертвец, он и есть мертвец.
Усыхала незнакомка дольше, с явной неохотой. Будто намекала: кто еще желает?
– Бешеная!
– Кыс-Илбис [144] !
– Одержимая…
Окажись здесь Буря Дохсун или Тонг Дуурай, все могло бы сложиться иначе. Эти бы не отступили. Но оставшиеся боотуры… Слабаки, презрительно бросил бы покойный Уот, и был бы прав. У слабаков хватило ума не ввязываться в битву, позорную при любом исходе. Они сочли за благо поспешить прочь. Лишь какой-то бедняга айыы бродил поодаль, на безопасном расстоянии – ждал коня, припозднившегося со скачек.
144
Кыс-Илбис (Илбис Кыыса) – Дева Войны, богиня сражений. Илбис – кровожадность.
И тут Нюргун встал. Он вставал долго, очень долго, хрустя коленями и затекшей спиной. За ним валилось в бездну солнце: косматое, багровое. Кровь текла по клыкам далеких гор, к аласу ползли летние, тяжелые на ногу сумерки. От Нюргуна к боотурше протянулась длинная тень. У тени имелось свое собственное черное сердце. Оно билось в такт сердцу, рвущемуся на свободу из тесной человеческой груди, и Нюргуну приходилось удерживать сразу две пульсирующих дыры.
– Ты!
Палец гостьи указывал на Нюргуна. Их разделяла треть полета стрелы, но казалось, что боотурша стоит в шаге от моего брата, и ее палец вонзается прямо в Нюргунову грудь.
– Ты! Ты никто!
Нюргун молчал.
– Тебя нет! Есть только я!
Нюргун пожал плечами. Нет, есть – что с того?
– Я – Нюргун! Я!
Нюргун молчал.
– Биться! Хочу биться! С тобой!
– Завтра, – сказал Нюргун.
– Сегодня!
– Нет, завтра. Люблю.
Я не понял, что он любит. Битвы, что ли? Мы тащились за Нюргуном, бредущим к дому, я всё хотел спросить, что он любит, да так и не посмел, а женщина осталась стоять на поле для праздников.
На закате она ждала рассвета. Ей позарез нужно было завтра.
Песня четвертая
1. Дела семейные
В доме нас ждал этот самый. Ну, этот. Я все время забываю нужное слово.
– Сюрприз! – сказала мама.
Да, точно, сюрприз.
Стол был накрыт, но пустовал без еды. Брусничный отвар в глиняном кувшине, кисляк в плошке, дюжина чашек, и всё. Зато народу в трапезной собралось – ой-боой! Как на свадьбу или, тьфу-тьфу-тьфу, на поминки. Чего я плююсь? Это вы мне ответьте, чего тетя Сабия вечно плюется через левое плечо, когда говорит о хорошем, а случалось, и о нехорошем! Скажет и плюется… Эту заразу я от нее подхватил. Вон она, тетя Сабия. И лицо у нее не свадебное, нет.
Думаете, чего мне поминки на ум пришли?
– Садитесь, – предложила Умсур. – Умаялись, небось?
– Ты когда прилетела? – спросил я. – Давно?
– С конями. Я над Вороном кружилась. Не заметил?
– Белое на белом? Тебя, когда ты стерх, в облаках и не разглядишь!
– А чего ты такой красный?
– От смущения. Сестру не приметил…
Ага, еще и от вранья. Мы, боотуры, на Ворона с Громом пялились, на схватку коней – явись в небе огненный змей, и того проморгали бы!
– Мама на тебе прилетела? – сдуру брякнул я. – Верхом?
Умсур выразительно постучала согнутым пальцем по голове. В смысле, да расширится она!
– Я с Мюльдюном, – объяснила мама. – Ворон чужого вороного приметил, и сразу вдогон. Бегут, дерутся. Умсур за ними, на крыльях… А тут Мюльдюн, с облаком. Он меня и подвез.
– А где Мюльдюн?
– Улетел. Подбросил меня и улетел. Он…
Мама не удержалась, глянула на молчаливого Нюргуна. Ну да, Мюльдюн-бёгё во всём силач, только в одном слабак. Неохота ему с Нюргуном встречаться.
Мама, подумал я. Умсур, Айталын, тетя Сабия, дядя Сарын. Жаворонок. Мы с Нюргуном. У стены Зайчик сидит, прямо на полу. Мюльдюн, считай, тоже с нами. Ведь был же, был здесь, и маму подвез. А что улетел, это пустяки. Вся семья в сборе, кроме папы. Хотя, если вдуматься… После явления папы в небесах, после нашего бессловесного разговора я не мог избавиться от ощущения, что папа тут, никуда не делся. Что бы ни происходило, что бы ни произошло завтра или послезавтра, было насквозь пронизано законом – нитями сотни, тысячи разных законов, которых я не знал, но это не освобождало Юрюна Уолана от ответственности. Папа, ты суров, но это ты! Скажи мне, зачем моя семья, моя жизнь едва ли не целиком, без остатка собралась в доме дяди Сарына? Зачем?!
Что грядет?!
– Теперь можно? – спросил из угла огромный черный адьярай. – Мне теперь уже можно рассказывать?
– Мастер Кытай?!
Наверное, я ослеп. Утратил зрение, а золотой сыагай разбил чудом, попущением судьбы. Не заметить кузнеца? Ладно, стерх, белое на белом. Но громадина-кузнец?!
– Что вы здесь делаете, мастер Кытай?
– Расхозяйничался братец, – язвительно буркнула Умсур. – В чужом доме гостя пытает… За дочкой он приехал. Устраивает?
– За дочкой, – подтвердил кузнец. – Она хоть жива?