Силоам
Шрифт:
Когда Пондорж понял, чего от него хотят, он одарил пришельца такой широкой улыбкой, какую только могла позволить его неэластичная кожа. Симон увидел, как его тонкие губы поднялись до самого верха десен и обнажили два ряда неожиданно сверкающих зубов; но даже блеск их на этом лице казался мрачным.
— О, — воскликнул Пондорж, хватая конверт, — письмо от жены!.. Вы позволите?.. Да садитесь же!..
Симон поискал глазами, куда бы сесть. Но кресло было сложено в дальнем углу, прижав спинку к сиденью и прикрывшись подушками. К счастью, стул был не разборный и не складной. Он сел на стул.
Симон
— Мы уже год не виделись, понимаете? Это долго! Затем, без перехода: — Вы тоже женаты?
Симон покачал головой. Женат! Эта мысль его смешила.
— Да, правда, — сказал Пондорж, понимая, что ошибся, — мне сказали, что вы интеллигент. Ну тогда…
Интеллигент… Симон поморщился. Этот Пондорж был неделикатен. Впервые к нему применяли это странное слово, называли его интеллигентом. Что это значит? Впервые также удивлялись тому, что он не женат. Симон явно попал в «другую» среду. Особенно он был смущен объяснением, которое Пондорж так простодушно дал его холостяцкому положению.
— А вы, естественно, считаете, что интеллигенты не женятся?..
Пондорж ни в малейшей степени не казался смущенным вопросом.
— Гм… Эти люди рассуждают, взвешивают за и против. Когда начинаешь рассуждать, в конечном счете всегда отказываешься. Мир сейчас идет наперекосяк, — продолжал он с уверенностью, — потому что слишком много людей рассуждает. По моей теории…
Его понесло. Он говорил «по моей теории», как люди, сделавшие себя сами, для которых каждая идея была личным завоеванием; но чувствовалось, что этими идеями он дорожил, как собственной жизнью, и в его глухом голосе был странный пыл.
Итак, потребовалось выслушать теорию Пондоржа. По ней в мире было две категории людей. Во-первых, отрицательные личности: те, что вечно рассуждают и проводят жизнь, погрязнув в риторике и пустословии. В отношении этих людей Пондорж был категоричен: они бесплодны, даже вредны, и он их ненавидел. Симон смотрел на Пондоржа; никогда в жизни он не видел такого воинственного человека, такого бесстрашного, такого прямодушного борца. Он начинал сам опасаться пыла этого человека, которого в другое время уничтожил бы одной улыбкой, обозвав бескультурным. Но он теперь был не в Сорбонне, не в обществе высших людей, защищенных от вторжения людей невоспитанных и создателей теорий; на этот раз он был в жизни и чувствовал, что все, что исходило от этой жизни, от этого человека перед ним, было чем-то подлинным, что он должен был уважать
— Ну, а положительные люди? — спросил он, когда Пондорж закончил свою речь.
Пондорж приступил к доказательству второго тезиса. Он состоял в том, что положительные люди — те, кто умеет занимать позицию. Занять позицию: эти слова тоже удивляли Симона. От него никогда не требовали занять позицию. По правде говоря, его научили только одному: рассуждать, как говорил Пондорж, рассуждать на все темы, насколько позволяет кругозор, и избегать всеми средствами, предоставляемыми риторикой тем, кто умеет ими пользоваться, этой высшей ошибки: занимать позицию!..
— Занять позицию, — говорил Пондорж, — это значит играть по правилам, понимаете? Отвечать за последствия…
Правила, последствия — примитивный, варварский язык! Что касается правил, Симон был больше знаком с правилами классической просодии. Что до последствий, то он почти не знал, что это такое; он никогда не сталкивался с последствиями; он знал только просто «следствия» или «последовательности»! Его на мгновение рассмешила серьезность Пондоржа. Подозревал ли Пондорж, какой это дурной вкус в определенном кругу — быть серьезным?..
— Люди что плохо понимают, — говорил Пондорж, — что есть не только правила принуждения; есть еще правила исполнения, правила, помогающие сильнее, лучше жить. Вот моя теория! Положительные люди — ну, это те, для кого правило — само условие и атмосфера свободы, все время большей свободы. Ага, — сказал он, — вдруг бросив на Симона острый взгляд, — мои мнения кажутся вам немного жесткими, не так ли, немного старомодными? Да вот ведь! — воскликнул он, с самым лунным, самым катастрофическим выражением лица, — только когда поставишь свою жизнь против чего-то, можно начать возвышаться над нею…
Решительно, Симон никогда не слышал таких речей. Помимо воли, рвение оратора начинало его захватывать. Он думал, что до сегодняшнего дня по-настоящему не «выставлял свою жизнь» против чего бы то ни было. И мог бы годами жить той жизнью, какой жил до сих пор, стать доктором, преподавать в Высших школах, ни разу не получив приглашения поставить жизнь против чего-то, никогда не познакомившись с Пондоржем… Голос его товарища вдруг стал более серьезным, более доверительным.
Именно поэтому, смотрите: есть такие вещи, как брак, которые для посредственностей — забор, а для остальных трамплин. Дорогой друг, — сказал он почти шутливым тоном, подходя поближе, — я это почувствовал, когда перестал быть холостяком… Но при любом раскладе, поверьте мне, главное — занять позицию. До того вы — отрицательный.
Теперь Симон разглядывал его с большим любопытством. Пондорж перестал говорить нерешительно, отрывисто. Теперь он шел напрямик, пугал своей ясностью, и Симон чуть было не подумал, не разговаривает ли он со святым.
Наступило молчание. Но лед был сломан, и Пондорж вел себя с Симоном так, как со старым знакомым. Он жаловался, что ему нечего читать. В библиотеке в изобилии были только романы. Ему нужно было другое; ему, Пондоржу, требовались серьезные вещи. Не мог ли Симон дать ему почитать какую-нибудь книгу?..