Симплегады
Шрифт:
– Ну и что шишка?
– Написал кляузу. Мой шеф подтер этой кляузой задницу.
– Случайно фамилия этой шишки не Железняк?
– А ты откуда знаешь?
– Коль, Коль. Стареешь прямо на глазах. Эту историю я слышал от тебя раза четыре.
– Ну, могу помолчать. – Лицо Коля спряталось в тень. Он сделал вид, что обиделся.
– Не молчи, Коль, не молчи. Я так давно не слышал твоего дивного голоса.
– Ты, Володька, как был трепачом, так им и остался. Ничего тебя не берет.
– Тем, Коль, и живу. Спасаюсь. Впрочем, ты тоже. Разве не так?
– Так. –
Проспект остался позади. Перед ними в зыбком ночном тумане протянулся туннель улицы. Здесь было темно. Сжавшаяся от ночи и пустоты улица более походила на переулок. А еще Коль отключил подсветку кабины и полностью обесточил фары. Ехали в темноте.
– Не понимаю, почему городские власти экономят на освещении. Каждый день только и слышишь: «Преступность!», «Усилим борьбу!» – а такая элементарная вещь как уличное освещение почему-то никому не приходит в голову.
– Просто, Коль, обнищали. Вон мэр в каком виде появляется на телеэкране. Сирота казанская. А ты – уличное освещение. Тем более, нам сейчас темнота на руку.
Коль промолчал.
– Прямо дорога воспоминаний. – Масленников ткнул пальцем в стекло. – Вот здесь за водосточной трубой прятался Вовка Дежкин. Он целился в меня из пистолета. Стрелок он, помнится, был отменный. Я всегда после его стрельбы ходил в мокрой рубашке.
– Ну, Володя, – заговорил Коль, – если сейчас в нас будут стрелять, то рубашка станет мокрой не от воды. В нашей игре из водяного пистолета не стреляют.
В тишине запела сирена. Световое пятно скользнуло впереди у близкого перекрестка и, зачерпнув из уличной темноты, пропало. Пропал и звук.
– Нас берегут.
– От себя. – Коль уже поворачивал на перекресток. – Теперь через Кошкин мост. Так будет спокойней.
– Так им будет спокойней. А тебе, Виктор Алексеевич, так будет спокойней?
Кабину вертолета покачивало. Здесь, на высоте, город уже не дышал в лицо настоянным на духоте смрадом, и приоткрытая створка окна не грозила выговором по службе. Кондиционер работал исправно.
Сидевший на месте пилота молодой лейтенант Пасленов на вопрос Лежнева не ответил. Он коснулся регулятора громкости и прибавил звук. Открытый эфир ворвался в кабину патрульного вертолета, заглушая едва слышный голос двигателя и шелестящий свист воздуха над прозрачным овалом стекла.
Город внизу выгибался огромным панцирем и медленно расползался по сторонам. Машина двигалась плавно, кругами, то зависая на месте, то каплей падая с высоты. Резких бросков и хитрых воздушных фортелей, какими любят щегольнуть вертолетчики, Пасленов себе делать не позволял. Он был водитель серьезный, и машина его понимала.
Лежнев смотрел вниз, в черноту, словно пытаясь увидеть там, в одной из трещин на панцире черепахи, медленно движущуюся машину.
– Хотелось бы все-таки знать, куда они собрались такой веселой компанией. А то – Леночки, тапочки… Этот вечер дорожных воспоминаний, который они устроили, интересен, конечно, но… – Пасленов повернул
«Еще одного шутника Бог послал, – подумал Лежнев со вздохом. – Все шутят. Все Управление. И никогда не знаешь, который из шутников выкинет очередной номер.»
Лейтенанту он отвечать не стал. У Пасленова есть дело – вертолет. Все, что ему положено знать, он знает. Минимум сведений об операции. Плюс кое-какие крохи для поддерживания контакта. Как-никак Пасленов его помощник, и с этим считаться надо.
Лежнев смотрел прямо перед собой на схему-экран, серебрящуюся в темноте кабины. Машина с беглецами пересекла Фонтанку.
«Сейчас повернут на набережную». – Он схватился за портсигар, но удержался. Десять минут – сигарета. Прошли только четыре. Надо слово держать.
Капитан проглотил горький комок и поднес к лицу микрофон:
– Внимание! Район поиска ограничивается. Зайцеву и Крылову. Срочно снимайте людей с севера и северо-запада. Стягивайте группы в квадраты с пятого по девятый. Движение по маршрутам. «Аист», черт побери! «Аист», вы что – оглохли? Почему за последние десять минут три раза ваши машины появились в пределах видимости объекта? Вы мне всю операцию провалите. Повторяю: нормальное патрулирование. Никакой перестраховки.
Он вложил микрофон в паз.
Пасленов усмехнулся.
– Стараются ребята. Получили по жопе, теперь будут стараться. Николай Максимович, а что если эти, в машине, своими воспоминаниями просто водят нас за нос?
– Возможно, – ответил Лежнев и добавлять ничего не стал.
«В веселое дело он впутался – помогать беглецам бежать. Впрочем, внешне, со стороны – все нормально, заурядная операция, не из сложных, обычное скрытое сопровождение. Конечно, скрытым его трудно назвать. Олухи-оперы там, внизу, засвечиваются на каждом шагу. Его воля, он бы к черту послал всю эту легавую свору, которая ему, якобы, помогает. Но куда от них денешься? Не сказать в Управлении о действиях Масленникова и Николаева – практически означало раскрыться. Да и невозможно такое скрыть. Слишком много свидетелей. Оставалось одно – включить операцию в план и стараться лично удерживать дураков от прыти. Во всяком случае в таком варианте есть явный плюс: все заняты делом, и никому в голову не придет – ни Николаеву с Масленниковым, ни людям из Управления, – что они работают друг на друга, а все вместе – на него одного, Лежнева Николая Максимовича, пока еще капитана.»
Десять минут прошло. Лежнев закурил сигарету.
«До начала эксперимента – час. Они успевают. Только бы его люди не вылезли раньше времени и не наломали дров. Когда не надо, они почему-то делаются особенно ретивы. А так – все нормально, все хорошо. Кроме…»
Слева высоко над ними проплыла тупоносая туша аэробуса. Кабину залило мертвым светом его сигнальных огней. Гирлянда прожекторов тянулась вдоль долгого брюха, и на гладкой, с выпирающими шпангоутами полосе читались нелепые в эту пору слова: «К СОЛНЦУ ПО ВОЗДУХУ НАД ЗЕМЛЕЙ И ВОДОЙ».