Синдикат
Шрифт:
А что теперь делать? Тело буквально отключалось, как сложная машина, узел за узлом. Матвей трезво — насколько это было возможно в его состоянии — оценил перспективы. Бежать с острова не получится, даже если диверсант проползет к берегу и найдет какую-нибудь доску, сил не хватит выгрести к берегу, к тому же в искусственном заливе на отходах и химикатах расплодилась чертова уйма хищной и паразитарной нечисти. Отбиться от нее в нынешнем состоянии «мичуринец» не смог бы. Однако и оставаться бессмысленно. Матвей тяжело вздохнул, сразу пожалев об этом, переждал когда боль в груди чуть ослабнет и захромал дальше, озираясь в поисках какого-нибудь оружия.
Меж тем перестрелка набрала
«Происходит что-то интересное» — подумал Матвей и потащил себя дальше, стараясь найти открытое место, где его было бы хорошо видно и в то же время не сожгло пожаром. Теперь на пути «мичуринца» стали попадаться мертвые тела. Их было много, в основном с взрывными травмами от артиллерийского обстрела. Выглядело это ужасно и поневоле заставило порадоваться, что во время артналета Матвей находился под защитой крепких стен.
«Апофеоз войны» — такова была следующая мысль, навеянная окружением. Ничего не понятно, кто-то с кем-то яростно воюет, все горит. На мгновение искусственный человек пожалел, что не умеет рисовать. Иначе он бы непременно спасся, затем переложил на холст даже не образ увиденного, а скорее идею хаотического безумия, бешеного пламени, растерзанных тел. Взломанные грудные клетки, расколотые как яичные скорлупки черепа, высокохудожественно разбросанные внутренности. Все в желто-черной гамме, и на заднем плане туманные очертания демонов войны, что неустанно бьются насмерть в клубах дыма. Тяжеловесный Бегемот и крылатый Люцифер, осыпающие друг друга молниями.
Затем продать картину, заработать очень много денег…
Из полубредовых фантазий Матвея вырвал чей-то стон. Один из трестовых работников был еще жив. Судя по халату — биолог, похоже на острове занимались и какими-то лабораторными исследованиями. Несчастному ударной волной отслоило мышцы с обеих ног, он умирал и слепо перекатывался с боку на бок, шаря вокруг непослушными руками.
«Война»
Матвей вдруг отчетливо понял, что происходит вокруг. Не фантасмагория, не эксцесс агрессивного арбитража, а настоящая война, пусть и запертая в границах насыпного острова. Наверное, так и выглядели поля сражений тридцать лет назад, когда империализм схватился насмерть с коммунизмом, а из схватки родилось нечто третье, объединившее худшие черты отцов.
Война…
Матвей перешагнул через умирающего. Немного в стороне опять промчался крылатый дьявол, однако теперь «мичуринец» понимал, что это боевой вертолет. Неужели, как и собирались, хотят спасти его, провалившегося диверсанта? Клон почувствовал, как по щекам бегут слезы, и сам не мог бы ответить на вопрос — он рыдает от боли, страха, безнадежности или от понимания, что все-таки есть на свете какое-то солдатское благородство. Хотя черт его знает, чем в действительности руководствовались вертолетчики…
Что-то зацепилось за ногу, Матвей споткнулся и чуть не упал, горестно вспоминая каким сильным и ловким было его тело совсем недавно. Обернулся и увидел, что полумертвец крепко схватился за рваную штанину.
— По…мо… — пробулькал несчастный, фыркнул на полуслове, выплюнул фонтан почти черной крови, судорожно дернулся, захлебываясь.
— Чтоб тебя, — прохрипел Матвей, качнул головой, будто примериваясь —
— Ну, извиняй, — пробормотал Матвей, прикидывая, сможет ли быстро сломать шею бедолаге, чтобы тот не мучился. Нет, вряд ли, не в нынешнем состоянии. «Мичуринец» оглянулся, нашарил кусок бетона и с трех попыток проломил висок лаборанту, тот последний раз взбрыкнул изувеченными ногами, затих.
Из дыма выбежал кто-то вопящий и страшный, явно один из нападавших, в черном комбинезоне с армирующими вставками и лентами пассивного экзоскелета вокруг ног. У черной фигуры полыхал рукав и тактический рюкзак за плечами, будто на человека плеснули бензина, однако в меру, не больше стакана. Матвей озадаченно проводил взглядом бегущего, который, не обращая внимания на «мичуринца» помчался дальше, спотыкаясь и подпрыгивая. Сразу вслед за первым, проследовал второй, целый и куда более сосредоточенный. Этот глянул на Матвея, мазнув слепым взглядом защитных очков и проигнорировал. «Мичуринец» только сейчас понял, что он безоружен, окровавлен и в своем брезентовом одеянии больше всего похож на рядового рабочего, а не врага. Хоть что-то хорошее… Пожалуй, здорово, что он потерял оружие, а то сейчас подстрелили бы просто так, для верности.
Матвей прошел еще немного, ориентируясь на площадку, которая показалась более-менее безопасной. С одной стороны замер вдребезги разбитый погрузчик, с другой будка управления непонятно чем, взрывная волна снесла ей три стены из четырех, открыв какую-то разбитую аппаратуру. Диверсант выполз на теплый металл с рифлением в «елочку» и потерял остатки сил. Кровотечение усиливалось, организм работал уже за пределами возможного. Матвей перевернулся на спину и, снова поймав философский приход, подумал, что есть в этом какая-то ирония: тот, кто убил стольких людей, настолько не хочет умирать сам…
Затем что-то громыхнуло особенно крепко и вроде бы даже взорвалось. Причем совсем недалеко, так что Матвей оглох на то ухо, что было обращено к источнику взрыва. Звук был очень характерным, оружейным, к тому же почти сразу дополнился ядреным запахом, жестким и навязчивым как вонь горящих покрышек. Диверсант его не узнал, а вот Кадьяк вспомнил бы сразу — примерно так пахнет машина со взрывообразно выгоревшей боеукладкой.
Матвей огляделся в поисках чего-нибудь, похожего на флаг, но предсказуемо не нашел. Поэтому просто замахал руками и попробовал закричать. Вместо крика вышло только глухое сипение, переросшее в приступ надсадного кашля. Пока диверсант старался не задохнуться, наверху с уже знакомым газотурбинным свистом материализовалось что-то большое и темное. Матвей снова отплевался темно-красной пеной и прошептал:
— Ну, наконец то…
Летающая машина выглядела плохо даже с такого ракурса, даже для затуманенного шоком и кровопотерей взгляда. Темно-зеленый корпус чернел пробоинами, левое крыло держалось, не иначе, как на молитвах пилотов. Кусок борта был просто вырван и лохматился драным металлом по краям. Один толкающий винт не работал, перекособоченный, словно по нему врезали кувалдой. Хотя соосная схема должна была обеспечивать идеальную управляемость и плавность, машина опускалась «нервно» и тяжело, рыская из стороны в сторону, как груз на веревочке.