Синева
Шрифт:
— Ладно. А что ты умеешь, дитя «Природы»? — спросил Будильник.
Он был механизм трудящийся. Поэтому всегда сначала выяснял, прикидывал, кто как работает. Умеет работать — хорошо, не умеет — это ещё нужно посмотреть, стоит ли вообще с таким дело иметь. Надо сказать, что Будильник редко ошибался. Друзья у него были, как говорится, «железные», готовые ради дружбы хоть под пресс, хоть в переплавку!
Сейчас в голосе Будильника слышалось сомнение. Будильник много на своём веку повидал, многое научился понимать с первого
Глава пятая
Музыкальный момент
— Всё! — лихо ответил Чиж. — Всё умею! Пою, танцую, музыку исполняю.
— А ну-ка! — подначил Будильник. — Ну-ка исполни.
— Момент!
Чижик исчез в клетке, повозился там, чем-то пощёлкал и через минуту выпорхнул. На нём был какой-то зелёный комбинезон, красная шляпа, а на длинном ремне у колен болталась гитара.
— Где у вас тут розетка? — засуетился Чижик.
— Зачем? — не понял Будильник.
— Подпитаться!
Он включил в розетку длинный шнур, и сразу вся клетка засветилась изнутри, замигала, по потолку кухни поскакали разноцветные блики…
Чижик присел на полусогнутых ножках. Что-то ухнуло, грохнуло, завыло. И Чижик, закатив глаза под шляпу, вдруг весь задергался, закричал странные, непонятные, как бы иностранные слова.
Будильник решил, что Чижика бьёт током. Он схватил и с размаху ударил по электрической розетке, чтобы выбить вилку с проводом. Брызнули искры, треснули прихожей пробки, и грохот стих. Но Чижик почему-то ещё продолжал извиваться и молча раскрывать клюв.
— Что с ним?! — закричал Иван Карлыч.
Чижик опомнился, ошалело повертел головой, потом сунулся в клетку.
— Кранты! — сказал он, высовываясь обратно. — Маг сгорел… Так что всё, до другого раза.
— Так ты… пел под фонограмму? — догадался Тимоша.
— Ну!
— Что значит «петь под фонограмму»? — сажая на нос пенсне, полюбопытствовал Иван Карлыч.
— Музыку записывают на магнитофон. Магнитофон играет где-то за кулисами, а артист на сцене только открывает рот, — пояснил Будильник. — И как я сразу не догадался! Я думал, его замкнуло! — оправдывался он.
— А может, без фонограммы?! — предложил Тимоша.
— Как это? — не понял Чижик.
— Ну, просто спой.
— Ха! — усмехнулся Чижик. — У меня ни магнитофона, ни усилителя, ни синтезатора… Тока тоже нет!
— Да зачем они? — сказал Тимоша. — Спой просто так!
— Как это?
— Ну, своим голосом!
— А разве так поют? — удивился Чижик.
— Только так и поют, — сказал Иван Карлыч.
— Ха! — присвистнул Чижик. — Свистите!
— Я не свистю, то есть не свищу! — опять начал возмущаться Сурок.
— А вы спойте, сами спойте ему! — подсказал Будильник.
— Иван Карлыч, давай споём? Ну, вполголоса, — попросил Тимоша.
— Хорошо, —
Он достал кружевной белый платочек, протёр пенсне потом принёс футляр с флейтой.
Чижик моментально сунул в футляр длинный любопытный нос.
— На полупроводниках? — тоном знатока спросил он кивнув на флейту. — На микросхеме?
Сурок возмущённо запыхтел.
— Композитор Людвиг ван Бетховен, — объявил Будильник. — «Сурок». Посвящается пра-пра-пра-пра-(и так далее) дедушке Ивана Карлыча.
Сурок высморкался, долго и сосредоточенно прилаживался к флейте, точно раздумывал, с какого конца в неё дуть, наконец выбрал и, качнувшись всем телом, повёл мелодию.
Грустная и светлая музыка зазвучала на кухне, через открытую форточку вылилась на улицу и поплыла рядом с облаками…
Переждав начало, качнувшись в такт с Иваном Карлычем, негромким высоким голосом запел Тимоша:
Из края в край вперёд иду, Сурок всегда со мною. Под вечер кров себе найду, И мой сурок со мною…И застучал по окнам дождь, и старый шарманщик, савояр в тяжёлых башмаках, взвалив на спину шарманку, тронулся в бесконечный путь по просёлочным и булыжным дорогам, и сурок пригрелся у него за пазухой…
И грустная старинная мелодия шарманки поплыла над соломенными и черепичными крышами от одного городка к другому, от селения к селению. Под низкими сводами трактиров, на площадях и папертях тёмных соборов она пела о доброте и дружбе, о сострадании и милосердии. Люди рождались, старились, умирали… Грохотали войны, погибали и вставали из пепла города, а старый шарманщик всё шагал… шагал… и всё ещё шагает, наверное, и сурок вытаскивает билетики, где людям обещается счастье. Так идут они сквозь многие годы, согревая друг друга и всех, кто слышит незатейливую мелодию и простые слова.
… И мой всегда, и мой везде, И мой сурок со мною…Горькие всхлипывания заставили Тимошу замолчать, а Ивана Карлыча опустить старинную флейту. Плакал Чижик.
Самые настоящие, горючие слёзы выкатывались из его круглых нахальных глаз и бежали по длинному носу. Чижик удивлённо стряхивал их, мотал головой, и слёзы разлетались по всей кухне, шлёпались на холодильник, на газовую плиту, на стену, обшитую закопчёнными досками, и разбрызгивались мокрыми кляксами, похожими на звезды.