Сирены

ван Ластбадер Эрик

Рубенс уже шел ей навстречу через ведущую наружу дверь на противоположном конце комнаты. Он был одет в белые теннисные шорты и майку с двумя темно-синими полосками по бокам. Вокруг плеч он обернул большое лохматое полотенце; на предплечье его правой руки красовался бело-голубой напульсник. Позади Рубенса в ярком свете прожекторов Дайна увидела плавательный бассейн олимпийского стандарта и справа от него уголок земляного теннисного корта. При виде гостьи на лице Рубенса расплылась широкая улыбка.

– Ты все-таки пришла.

– А

ты думал, что этого не произойдет?

– И да, и нет, – он сделал жест ладонью, означавший сомнение. – Я заключил пари с самим собой. Она приблизилась к нему.

– Ну и каков результат?

– Я победил, – он улыбнулся и направился к бару.

– Я думаю, ты смухлевал.

Намешав ей коктейль с «Бакарди», он бросил туда кусочек лайма и заметил:

– Я всегда честен по отношению к себе.

– И очень самоуверен. – Дайна взяла холодный стакан, протянутый им.

– Все дело в долгой тренировке, – ответил он, делая большой глоток. – Мне не раз приходилось получать по мозгам.

Она рассмеялась, уверенная в том, что он шутит, но тут же посерьезнела и, опустив глаза, уставилась в свой стакан.

– Я почти решила не приходить.

Он промолчал и, достав сигарету из изящного золотого портсигара, прикурил ее. Выпустив с легким шипением струйку дыма изо рта, он стряхнул пепел в маленький горшок, в котором стоял кактус.

Интуиция, обостренная ее собственной печалью, подсказала Дайне, какие слова Рубенса крылись за этим молчанием Рубенса. «Какая разница? – казалось, говорил он. – Ты здесь, а только это и имеет значение». Поэтому она удивилась, когда Рубенс неожиданно спросил:

– Что случилось?

Дайна увидела участие и заботу на его лице, сознавая, что, возможно, она предпочла бы услышать от него нечто иное, столкнуться с его черствостью и бездушием. Тогда ей было бы гораздо легче просто встать и уйти от него, не испытывая при этом никаких чувств.

– Мне не хочется говорить об этом!

– Перестань, – он вышел из-за бара и шагнул к ней. – Если нет, то зачем ты тогда вообще заговорила об этом? – Взяв ее за руку, он помог ей спуститься по трем ступенькам в небольшое углубление, в котором стояла огромная, напоминающая по форме подкову, кушетка, обтянутая синим бархатом.

– Итак, – сказал он, усаживаясь рядом с ней, – излей свою душу.

– Ты хочешь превратить это в комедию, – ее глаза вспыхнули.

– Я? – он сделал недоуменное лицо.

– Эта речь в духе Раймонда Чандлера...

– Всего лишь пережиток из моей прошлой жизни, в качестве Филиппа Марлоу. Я вовсе не хочу поразвлечься за твой счет.

Несколько секунд Дайна пристально вглядывалась в его лицо.

– Я выгнала Марка. Он...

– Ты уже говорила об этом.

– Ты можешь послушать меня, не перебивая...

– Тебе гораздо лучше без него, уверяю тебя.

– Почему? Потому что он – черный?

– В наше время не имеет значения.

– Рассказывай об этом кому-нибудь другому.

– Ну ладно, согласен.

Но я имел в виду его политические взгляды, а не цвет кожи. – Рубенс приложился к стакану. – В свое время многим людям пришлось изрядно похлопотать, чтобы помочь Фонде вернуться на экран.

– Ее политические убеждения были тут вовсе не причем.

– Неужели? – его брови поползли вверх, изображая притворное удивление. – Тогда прошу прощения. Никак не ожидал от тебя такой наивности.

– Скажи мне, что тебе известно.

– То, что я уже сказал, – Рубенс поставил стакан на белый журнальный столик перед собой. – Пойми, твоя ракета находится на стартовой площадке в ожидании взлета. Неужели ты хочешь, чтобы по какой-то причине контакты вдруг оказались разомкнутыми, – он внимательно посмотрел на нее.

– Нет, – ответила она, отвернувшись на мгновение в сторону. – Но это имеет такое же отношение к нам, как и ко мне и Марку. Все идет шиворот-навыворот, разве ты не видишь? Мой долгий и нелегкий роман с ним только-только закончился. Тут появляешься ты, и я начинаю чувствовать себя как маятник. Мне кажется, что в любую минуту нить может оборваться, и я упаду.

Рубенс протянул руку и слегка прикоснулся к ее плечу.

– Тогда больше не думай об этом. Он всегда гонялся за...

– Не надо, – произнесла она предостерегающим тоном.

– В чем дело? Это разговор не для твоего деликатного слуха? Ты знаешь, с кем он спал во время съемок. Он не мог оторваться от этих грязных...

– Прекрати! – он приблизился к ней вплотную. Дайна видела маленькие блестящие капельки пота на его лице и едва начавшуюся пробиваться щетину на щеках и подбородке. Но сильней всего на нее действовал исходивший от него животный запах. Не обращая внимания на ее возражения, Рубенс продолжал говорить низким, но тем не менее ясным и отчетливым голосом:

– Я никогда не мог понять, что ты нашла в Марке Нэсситере, и рад, что ты наконец вышвырнула его. – Свободной рукой он с силой развернул ее голову, так что Дайне пришлось смотреть ему в глаза. – Меня тошнит от выражения на твоем лице, тошнит от мысли о том, что ты до сих пор испытываешь какие-то чувства по отношению к этому ублюдку, полторы недели бегавшему по пятам за маленькой пятнадцатилетней шлюхой...

– Ты знал! – высвободив голову одним резким движением, она вскочила с места.

– Постой...

Дайна с размаху влепила ему пощечину, оставившую красный след у него на щеке.

– Мерзавец! Почему ты не сказал мне об этом?

– Ты серьезно полагаешь, что стала бы слушать меня?

– Ты наступил на меня своей грязной подошвой точно так же, как на всех остальных женщин, попадавшихся тебе на пути. Ты воспользовался этим обстоятельством. – Она бросила на него взгляд, полный ненависти и презрения. – Наверное, я сошла с ума, придя сюда.

Повернувшись на каблуках, она быстро поднялась по ступенькам, но он догнал ее и схватил за руку.