Сирены
Шрифт:
Пока он говорил, Рита успела привести дворецкого, который находился вместе с остальными заложниками. Это был худой, заметно сутулящийся, человек с лысиной на макушке. Его глаза дико вращались, а тело била крупная дрожь.
– Что вы задумали?
– Джеймс знает, что сейчас произойдет, не так ли? Джеймс?
Голова Джеймса бессильно свесилась на грудь. Он сидел, уставившись в одну точку на противоположной стене, никак не реагируя на вопрос, обращенный к нему.
– Что происходит? Эль-Калаам... – Истерический лай Томаса заглушил вопрос Рудда.
– Заткнешься ты, наконец, или нет! – госсекретарь зажмурил глаза. – Умолкни, и они оставят
Рита вывела перепуганного насмерть дворецкого на самую середину гостиной и отступила назад. С резким щелчком она сняла свой автомат с предохранителя.
– Ради всего святого! – воскликнул Эмулер. Горничная ударилась в слезы, Сюзан слабо всхлипнула.
– Это не способ..., – начал Дэвидсон.
Раздался громкий треск автоматной очереди, заставивший всех подпрыгнуть на месте. Хэтер громко вскрикнула. Тело дворецкого развернуло и отбросило к дальней стене. Кровь бурным потоком хлынула из его ран. Рита вновь нажала на курок. Грохот выстрелов оглушил всех присутствовавших. Дворецкий широко раскинул руки, хватаясь пальцами за воздух. Его тело дергалось в предсмертной агонии; глаза закатились глубоко внутрь черепа. Вся его одежда была залита кровью. Ноги его подогнулись, и он грузно осел вдоль стены, оставляя на обоях широкую кровавую полосу.
Плач горничной – молодой блондинки со слишком большим количеством косметики на лице – перешел в жалобное подвывание. Точно повинуясь молчаливому приказу, остальные заложники стали медленно отодвигаться от нее. В невыразимом ужасе они жались в кучу напротив камина.
Рита развернулась. Дуло автомата вновь изрыгнуло оранжевое пламя, и горничная словно прыгнула спиной назад. Ударившись лопатками о мраморную каминную полку, она прогнулась вперед. Ее рот открылся, но из него не вылетело ни звука. Она рухнула на колени, скребя пальцами по полу, точно когтями, качнулась и упала на бок.
– Порядок, – произнес Эль-Калаам, едва видный в пороховом дыму, заполнившим комнату. – Теперь вы знаете, что следует принимать всерьез. Слова для нас – пустые звуки; смелость – бесполезная вещь перед лицом силы, которой мы обладаем. Она безгранична и неодолима.
Он обвел взглядом комнату, словно насыщаясь безграничным животным страхом, запечатленным на лицах заложников, и довольно улыбнулся. В гостиной наступила полная тишина. Эль-Калаам похлопал ладонью по стволу своего «узи» и шумно сплюнул на залитый кровью участок пола между двумя трупами.
Постепенно образ Рубенса в ее душе приобретал человеческие очертания. Однако, что было, возможно, еще более важно, его рассказ о своем преступлении в начале пути на Лоувер-Ист Сайд затронул какую-то чувствительную струну в самой глубине ее существа. Она знала это ощущение, когда ненависть становится настолько сильной, что во рту появляется отвратительный привкус, от которого невозможно избавиться. Разумеется, ей было известно и о наказании за такую слепую ненависть.
Поэтому неудивительно, что вечером следующего дня она вновь очутилась в доме Рубенса, а не у себя. Приехав туда, Дайна первым делом вдоволь наплавалась в бассейне, после чего Мария принесла ей поднос с большим запотевшим стаканом холодного «Бакарди» и тарелкой с сэндвичами из курицы, объяснив, что «сеньор вернется домой поздно и просил подождать его к ужину».
Опорожнив стакан наполовину, Дайна почувствовала, что замерзла достаточно для того, чтобы вернуться в дом. Усевшись в кресло во все еще влажном купальном костюме,
Наверное, было логично, что, когда она заснула этой ночью, ей приснилась темница. За всю свою жизнь она ни разу не произносила вслух этого слова, но на протяжении долгих лет, натыкаясь на него в исторических романах, прекращала чтение и смотрела перед собой невидящим взором, словно впав в транс, опасаясь, что оно из простого набора букв, напечатанных на бумаге, превратится в нечто более реальное. Ибо именно его Дайна мысленно использовала для описания комнаты, погребенной под землей на глубине третьего этажа. Лишенная света и воздуха келья не выходила из подсознания Дайны, тянула ее назад, назад в то время, когда она была лишена собственной воли... и походила на эмбриона в чреве матери.
Как обычно, после этого сна, она проснулась мокрая от пота, с омерзительным вкусом резины во рту, таким сильным, что ей захотелось встать и смыть его с языка. Однако Дайна не могла подняться сразу, ибо ей по-прежнему казалось, что она привязана за кровать.
– Дайна, – позвал ее Рубенс. – С тобой все в порядке?
Она ответила не сразу и некоторое время молча смотрела в потолок. Рубенс заворочался в постели возле нее. Она ощутила теплое прикосновение его кожи, и кошмар исчез.
Она встала и молча пошла в ванную. Вернувшись, она обнаружила, что Рубенс сидит на кровати и внимательно наблюдает за ней.
– Что случилось? Ты кричала.
– Просто сон, – она остановилась в ногах у кровати. Рубенс, не отрываясь, смотрел на ее обнаженное тело.
– Ты сказала это как ребенок, – заметил он и тихо добавил. – Как ты прекрасна. Она улыбнулась.
– Красота размножается в этом городе немыслимыми темпами! Вскоре она станет такой обыденной вещью, что потеряет всякое значение.
– Я не имел в виду твое лицо... или тело.
– Что же тогда?
– Впечатление, которое ты производишь: голос, жесты, интонации... твое присутствие. – Он протянул к ней руки. – Все в тебе.
Волосы рассыпались по ее плечам, став похожими на золотистое облако, когда она опустилась на кровать, навстречу его объятиям.
– Ты не такой, как о тебе говорят, – она чуть заметно вздрогнула, когда его руки сомкнулись у нее за спиной.
– Я очень холодный, – сказал он, но Дайна не могла понять, говорит ли он всерьез. Она все еще не могла разгадать его до конца.
– Был ли ты холоден со своей женой?
– Особенно с женой.
– Вот видишь, – в ее голосе послышалось шутливое торжество. – Значит, истории, которые рассказывают о тебе, должны быть правдой.