Сироты
Шрифт:
Пигалица высоко ценит секс. Только не с нами.
Ари отложил компьютер и свесился с верхней койки.
— Можешь заработать банку настоящих персиков. В сиропе. Я их берег на день рожденья.
— С тобой? За банку персиков? — Пигалица наморщила нос.
— Это уже прогресс. Теперь мы только торгуемся о цене.
Само обсуждаемое действо было чисто гипотетическим. Интимные отношения на борту, даже между солдатами одного ранга, вроде Ари и Пигалицы, строго запрещены уставом.
— Ох, конечно, ведь твое сердце принадлежит недоступному офицеру, командору Мецгеру. — Ари вздохнул и повесил голову в притворном отчаянии.
Джиб, тоже свешивавшийся с края верхней койки, словно
Мы встречались с Мецгером в столовой — когда ему позволяли непомерные обязанности, — и они с Пигалицей пожирали друг друга глазами через обеденный стол, разделенные уставом, столь же непреодолимым, как пояс астероидов. Все это было бы смешно, если бы меня самого не мучило такое же томление всякий раз, когда я видел Присциллу Харт.
Кроме еды, сна, мытья, чтения и разговоров на пикантные темы следующие пятьсот дней мы разбирали и чистили оружие, собирали, снова разбирали, опять чистили, пока не начали бояться, что сотрем его в бесполезные железки. Мы занимались гимнастикой в тренировочном отсеке, бегали по нижним палубам, как белки в межпланетном колесе, тягали ящики и писали на компьютерах письма в надежде, что их кто-нибудь когда-нибудь прочтет. Мы маневрировали мелкими и крупными подразделениями, стреляли из виртуального и настоящего оружия. И все это время старались забыть, к чему нас готовят.
Одна из таких попыток забыть чуть снова не подвела меня под трибунал…
29
Все началось вполне невинно. Каждый член экипажа (кроме генерала Кобба, который в свободное время рыскал по кораблю, разнюхивая, как бы улучшить солдатскую жизнь) раз в десять дней получал выходной. «Зачем? — спросите вы. — Кому нужны выходные, если все равно проводишь их с теми же людьми в темно-серой консервной банке?». «А вот и ошибаетесь», — отвечу я. Выходной — это нечто особое; он как вишенка на вашем мороженом. Во-первых, можно носить нормальную одежду: нам разрешили взять ее с собой. Во-вторых, можно спать, сколько влезет. В-третьих, можно развлекаться. Одни собирались в оркестры, где играли на всех возможных инструментах: от волынки до балалайки. Другие смотрели фильмы: в одном лекционном зале стояло мощное оборудование, и каждый вечер класс превращали в кинотеатр. Повара даже раздавали там воздушную кукурузу на халяву.
Я постоянно ходил в этот зал. Не ради фильмов — хотя показывали здесь все что угодно. Я выспрашивал у Пигалицы, на какие дни выпадали выходные у лучшей летчицы в мире, после чего, как мелкий торгаш, выменивал десерты и лишние дежурства на подходящие дни. Пух обожала ходить в кино. По крайней мере, я постоянно там ее встречал. Только неделями позже я вычислил, что Пух с Пигалицей сами подгоняют ее расписание под мое. Женщины думают, будто мужчины идиоты. И я их за это не виню.
Пух родом из западного Вайоминга. Она привезла с собой байковую рубашку и джинсы, которые сидели на ней либо слишком плотно, либо в самый раз — в зависимости от того, как посмотреть. Ни один устав не указывал, как смотреть. Также не было отрегламентировано, насколько приятно может пахнуть от офицера. В тот вечер джинсы сидели на Харт откровенно вызывающе, а пахло от нее лилиями.
— Я уже видела этот фильм, — махнула Пух на плакат. — Пропущу-ка сегодня кино.
— Я тоже, — кивнул я, хоть последние недели только и жил в предвкушении этого фильма.
Она наклонила голову к пакетику воздушной кукурузой и смахнула нераскрывшееся зернышко кончиком языка.
— На складах в центре корабля тяготение поменьше. Я думала сходить проверить.
— Возьмешь меня за компанию?
— Пошли! —
В оружейном отсеке всегда кипела бурная деятельность: экипаж постоянно проверял и перепроверял сотни тонн самонаводящихся ракет, которыми «Надежда» будет поливать с орбиты слизней. В автомобильном отсеке, где стояли луноходы, тоже шла работа. Центральнее располагался отсек со шлюпками, на которых нас поднимут с Ганимеда обратно на «Надежду», когда (и если) мы победим. Ходили слухи, что шлюпки суммарно вмещают только пять тысяч солдат. Значит, еще на Земле прикинули, что каждый второй из нас поляжет на Ганимеде. Я же пока предпочитал прикидывать совершенство покачивавшихся передо мной джинсов.
В тускло освещенных продовольственных складах не было ни души.
Чем ближе к центру, тем меньше центробежное ускорение, а значит, и создаваемое им тяготение — это факт. Стоило выйти из лифта, и я подскочил в воздух между нагроможденными коробками. Быстро прочел этикетку. Один из бесчисленных ящиков с эпоксидным клеем, заменивших свежие фрукты.
Впереди меня Пух тоже подпрыгнула и дотронулась до потолка. Ее звонкий смех эхом разнесся по складу. Опускаясь, она повернулась ко мне, потеряла равновесие, и я подхватил ее за талию.
Дальше следовало поставить Пух на палубу и отпустить. Неуставные отношения между военнослужащими в период боевых действий время сурово наказываются уставом, под чье действие мы попадали с тех пор, как зажегся первый двигатель на космодроме в Канаверале. Но наши губы почти соприкасались, ее теплое дыхание грело мне щеку. Пух закрыла глаза — и я забыл про устав.
Через тридцать счастливейших минут в моей жизни внезапно рядом раздался возглас:
— Джейсон! Ты что это делаешь?
Меня будто током ударило. Даже не открывая глаз, я узнал голос генерала Кобба, хоть никого здесь быть не должно. Однако лучшие командиры всегда сами проверяют то, о чем забывают их подчиненные.
Что ответить? Отрабатываем искусственное дыхание? Полуголые?
Я разжал один глаз и увидел изумленного генерала. Я попытался вытянуться и заслонить собой Пух, но запутался в штанах. Хотел отдать честь, да рука застряла в лифчике.
— Можете не отвечать, — проворчал генерал Кобб, отворачиваясь. — Я еще не настолько стар, чтобы забыть, как это называется.
Мы с Пух натянули на себя одежду, после чего генерал повернулся к нам. Он, конечно, узнал Пух — офицера, пилота десантного корабля номер один, человека, в чьи руки ляжет судьба самого генерала и всего штабного батальона. В руки, которые Пух тем временем вытирала о джинсы, чтобы скрыть кое-какие вещественные доказательства.
Я снова зажмурился.
— Сэр…
Генерал остановил меня движением руки.
— Вы двое не первые, — вздохнул он и тряхнул головой. — Посади десять тысяч ребят на два года в железную банку, а потом внушай себе, что они не люди. Секс нас не погубит, а вот попытки его скрыть — не исключено. Продолжайте.
И он пошел прочь.
На следующий день огласили изменения в уставе. Теперь разрешалось запирать каюты — и никто тебе слова не скажет. Поползли слухи, что и женитьбу могут разрешить.
Первым захлопнулся люк в каюту командора. Больше я Мецгера с Пигалицей не видел, кроме как на охраняемых мной совещаниях, которые посещал он, или на тренировках, где появлялась она.
Утром шестидесятого дня до выброски мы собрались в лекционном зале нашего местного университета имени Говарда Гиббла слушать про анатомию и физиологию слизней. Мы с Пигалицей сидели вместе, как пулеметчики из одной команды.
Лектор, доктор Чжоу, несмотря на капитанские значки, была монстроведом. По научному — криптозоологом.