Сироты
Шрифт:
После этого Пух перестала держать нас в курсе, и слышны были только рев воздуха за бортом и лязг винтовок. Пигалица уставилась на меня распахнутыми от ужаса глазами. А у меня самого сердце выпрыгивало из груди.
— Успокойся, все путем, — сказал я ей.
Черта с два. Если она опять вытащит свои четки, я тоже стану молиться.
Нашим единственным окном был толстенный иллюминатор аварийного люка. За ним колыхались языки пламени — горело керамическое покрытие корабля. Так, вроде бы, и должно быть. Наверное.
Я перевел взгляд на Вайра, закаленного морпеха, заменившего
Наши головы стучали о борт корабля. Какую вибрацию, какое трение перенесет корабль, никто толком не знал. Температура на носу выросла до тысячи градусов, когда Пух прервала свой увлекательный репортаж. Ожидалось не больше тысячи трехсот. От вибрации корабль так жалобно скрипел и дико трясся, что мне казалось, я вижу, как он прогибается, как расходятся швы. Нам оставалось жить секунды — не больше.
Перед нами, объятый пламенем, летел корабль с техникой; позади — восемнадцать кораблей с тысячами солдат.
Я зажмурился и прислушался к сердцебиению, пока мои позвонки колотились друг о друга. Я насчитал восемьдесят ударов. Мы еще не умерли.
Бум!
На сей раз тряхнуло иначе. Сильней, но не так резко, что ли.
— Свежие новости от бортового компьютера для заднего ряда, — ожил громкоговоритель. — Температура обшивки девятьсот градусов и продолжает падать. Скорость меньше тысячи узлов. Начинаем плавно парить.
— Ну вот, — подмигнул я Пигалице. — Я же тебе говорил.
— Да ну тебя. — Она все еще перебирала четки.
Полет превратился во что-то приемлемое, в нечто вроде прыжка с парашютом в грозу. Через пять минут снова раздался голос Пух:
— Дамы и господа, мы приближаемся к Ганимеду. Местное время: пол-темного, температура аж десять градусов ниже нуля.
Никто не засмеялся.
В следующий раз ее голос звучал взволнованнее.
— Мы летим на высоте двадцать пять миль, в двухстах милях от зоны высадки. Расчетное время прибытия — через семь минут. Пока Ганимед выглядит точь-в-точь как на голограмме. Мы тут чуть-чуть заняты, так что на время прощаюсь. Наша скорость малек выше запланированной.
Пух — королева приуменьшений. Я только раз слышал от нее слово «малек» — когда взмокшая после бурной ночи она ловила ртом воздух, распластанная по кровати, как медуза на берегу. «Я малек притомилась, Джейсон», — выдохнула она тогда. Мои волосы зашевелились.
Я поправил снаряжение на поясе, проверил в карманах магазины с патронами, убедился, что винтовка на предохранителе, и пробежал глазами по прикрепленному к полу пулемету. Потом повернулся к Пигалице, и мы осмотрели друг друга. Вокруг залязгал металл: остальные поступали так же.
— Минута до посадки.
Бам!
Тряхнуло несильно — это корабль выпустил лыжи. Инженеры сказали, что шасси на застывшей лаве слишком непредсказуемы, поэтому лыжи наших кораблей — первое творение человеческих рук, которое коснется Ганимеда.
Защитные костюмы предохранят
Мы были готовы ко всему…
…Кроме того, что нас ждало.
32
— Двадцать секунд до посадки.
Корабль должен был коснуться поверхности Ганимеда на скорости двести миль в час и потом, как по катку, проехать четыре мили, пока не остановится.
Если слизни нас ждут, то они должны вот-вот открыть огонь, который только усилится по приземлении.
Бум!
Что это? Удар лыж по земле или выстрел слизня?
Бум-бум-бум.
Не, все нормально — садимся. Вот уже катимся.
Следующий удар с такой силой кинул на меня Пигалицу, что казалось, она сломала мои ребра. Снаряжение вырвалось из креплений и полетело в сторону передней переборки.
Напротив меня, все еще расслабленный перед боем, сидел Вайр. Сорвавшаяся с места винтовка прошла через висок морпеха, как зубочистка через маслину. Опыт его не спас.
— О, господи! — закричал сосед Вайра, которому упала на колени окровавленная голова старшины. — Господи боже!
Мы остановились. Свет погас. Я даже успел подумать, что потерял сознание, но потом кто-то выругался.
Что-то капало в темноте. Кого-то громко стошнило.
Бух-бух-бух!
Сработали взрывные болты вдоль верхней обшивки, и фюзеляж распался, как гороховый стручок. Над нами сияло оранжевое небо Ганимеда.
Я опустил на глаза прибор ночного видения. Расколотый надвое корабль лежал в серой пыли.
— Шевелись, шевелись! Наружу из гроба!
Я все еще озирался, а рука рефлекторно ударила по пряжке на груди. Я повернулся помочь Пигалице, но она уже сама отстегнулась и высвобождала пулемет из креплений на полу.
Вокруг нас солдаты топали по Ганимеду. Да-да, топали — в отличие от Луны, здесь есть атмосфера, которая проводит звук. В остальном, впрочем, Ганимед был таким же холодным и негостеприимным.
Мы с Пигалицей отбежали на пятьдесят метров от корабля и плюхнулись на пузо между другими пехотинцами, создавая защитный периметр. Щелкали затворы, драли глотку командиры, выравнивающие ряды.
Потом с оглушающим грохотом над нами пронесся третий десантный корабль и за футбольное поле от нас врезался в гору, сложившись в гармошку. Он не взорвался. Конечно, нет — в здешнем воздухе ведь только два процента кислорода.