Скала
Шрифт:
У поворота гордо возвышалась церковь, обращенная к лежащей у холма деревушке и полям, спускающимся к морю. Пока Фина не было на острове, около церкви появилась большая покрытая щебнем автостоянка. На въезде и выезде она была защищена от овец и их помета специальными решетками, а свеженанесенная разметка была призвана помочь верующим парковаться по-христиански аккуратно. Как раз сегодня люди собирались в церковь, некоторые приходили издалека. Черные полы плащей завивались вокруг их ног; одна рука придерживала шляпу, в другой была Библия.
От парковки к большому
Дорога еще полмили поднималась в гору за холмом и шла вдоль края утесов; дома Кробоста были словно нанизаны на нее. Хотя отсюда их не было видно, но Фин знал, что дом Артэра и земельный участок его родителей всего в нескольких сотнях ярдов. Впрочем, он не был уверен, что готов сейчас идти туда. Поэтому, открыв ворота, Фин пересек автостоянку и направился к ступеням, ведущим к дому пастора.
Он несколько раз постучал в дверь и позвонил в колокольчик, но никто не ответил. Он толкнул дверь, за ней оказалась мрачная прихожая.
— Эй! Есть кто дома?
Но его встретила только тишина. Фин снова закрыл дверь и осмотрел окрестности церкви.
Она была построена из огромных блоков, вырубленных из местных скал, и выглядела по-прежнему весьма внушительно. С обеих сторон располагалось по маленькой башенке, а над сводчатыми дверями возвышалась колокольня. Впрочем, колокола на ней не было. И Фин не помнил, чтобы он когда-то был: колокола выглядели легкомысленно и, возможно, слишком отдавали католицизмом. Все окна тоже были сводчатые: два над главной дверью, по одному с каждой стороны от нее и по четыре в боковых стенах. Высокие и безыскусные. Кальвинистский аскетизм не допускал никаких цветных витражей. Никаких изображений. Никаких крестов. Никакой радости.
Двойные двери были приоткрыты, и Фин вошел в холл, где священник обычно встречал паству и провожал людей, пожимая всем руки. Облицованное темным лакированным деревом, с вытертыми половицами, это место было мрачным и безрадостным. Тут пахло пылью, отсыревшей одеждой и временем. Казалось, за тридцать лет запах не изменился. Сразу вспоминались долгие воскресные дни, когда родители заставляли Фина слушать полуторачасовые гэльские псалмопения, которые прерывались пламенной проповедью и возобновлялись в шесть вечера. Днем ему еще приходилось два часа отсиживать в воскресной школе. А когда он не ходил ни в церковь, ни в воскресную школу, он должен был сидеть дома, пока отец читал Библию на гэльском.
Фин шел знакомым с детства путем. Зайдя в церковь, он двинулся мимо жестких деревянных скамей, ряды которых рассекал надвое проход, к огражденному возвышению, на котором угрюмые
Фин, казалось, почти слышал гэльские псалмы, древние напевы, исполняемые без аккомпанемента, звучали нестройно для непривычного уха. Но было в них что-то завораживающее. Что-то от земли, природных сил, от борьбы за существование с неизвестными шансами на успех. Что-то от людей, среди которых он вырос. Достойных людей, в молитвах выражавших признательность за нелегкую, но наполненную смыслом жизнь. От одного этого воспоминания по коже пробежал холодок.
Фин услышал стук, который, казалось, наполнил церковь и отразился от галереи, что с трех сторон опоясывала здание. Металл по металлу. Он удивился, но потом заметил, что звук исходит из радиаторов, установленных вдоль каждой стены. Центральное отопление тут появилось недавно. Так же, как и двойные рамы в высоких окнах. Вероятно, сейчас на воскресных службах было теплее, чем много лет назад. Фин вернулся в холл рядом со входом и увидел, что дверь в дальнем его конце открыта. Стук раздавался откуда-то из-за нее.
За дверью оказалась бойлерная. Дверца большого работающего на мазуте котла была открыта, решетка снята, благодаря чему обнажились причудливые внутренние механизмы. Рядом стоял открытый ящик с инструментами, на бетонной подставке котла были разложены вытащенные из него детали. Под котлом лежал мужчина в синем комбинезоне и пытался ослабить крепления отводящей трубы, ожесточенно стуча по ней разводным ключом.
— Прошу прощения, — извинился Фин, — я ищу преподобного Дональда Мюррея.
Мужчина в комбинезоне вздрогнул и резко сел, ударившись головой о дверцу котла:
— Черт!
Фин увидел белый воротник священника там, где комбинезон распахивался на груди, открывая шею. А еще он узнал угловатое лицо и копну нечесаных песочных волос: они стали реже, и в них проглядывала седина. На лице, утратившем мальчишескую привлекательность, вокруг рта и глаз появились складки.
— Вы нашли его, — мужчина прищурился, пытаясь разглядеть Фина, но тот стоял против света. — Чем могу помочь?
— Для начала пожать мне руку, как это обычно принято у старых друзей, — ответил тот.
Преподобный Мюррей нахмурился и встал, пристально всматриваясь в лицо знавшего его незнакомца. А потом в его глазах мелькнул огонек узнавания:
— Боже милосердный. Фин Маклауд! — Он крепко пожал протянутую руку. Его лицо расплылось в улыбке, и Фин узнал в нем того мальчика, с которым дружил много лет назад.
— Дружище, как же здорово снова видеть тебя. Как здорово! — и он действительно думал именно так. Но вот пришли другие мысли и затуманили его улыбку. И когда она окончательно исчезла с его лица, он договорил: