Сказка
Шрифт:
Но кашель продолжался.
Некоторое время спустя вернулся Перси. На этот раз в его тележке лежали куски полусырой курятины, которые он раскидал по камерам. Я съел свой и половину куска Хейми. Напротив нас Глаз выкинул обглоданные кости в свою туалетную дырку и крикнул:
— Заткнитесь все! Я хочу спать!
Несмотря на этот приказ, в камерах после ужина начались разговоры, которые потом перешли в шепот и, наконец, стихли. Я решил, что курица была ужином, а теперь наступила ночь. Но точно определить это было невозможно; в нашем зарешеченном окне никогда не было видно
Утром, днем и ночью в подземелье горели газовые лампы, но их было так мало, что Глубь Малейн тонула в полумраке, который дезориентировал и угнетал. Если бы у меня и было чувство времени, когда я появился здесь (а у меня его не было), то я потерял бы его после первых двадцати четырех или тридцати шести часов, проведенных в заточении.
Места, по которым Аарон хлестал своей гибкой палкой, ныли и пульсировали. Я нанес на них остатки мази, что немного помогло. Потом потер рукой лицо и шею — грязь от них отваливалась комками. В какой-то момент я заснул, и мне приснилась Радар. Она неслась вприпрыжку по какому-то полю, молодая и сильная, окруженная облаком оранжево-черных бабочек. Не знаю, как долго я пробыл в небытии, но когда очнулся, то в длинном помещении с камерами все еще было тихо, если не считать храпа, периодического пердежа и кашля Домми. Я встал и попил из ведра, заткнув пальцем отверстие на дне жестяной кружки. Вернувшись назад к своему одеялу, я увидел, что Хейми пристально смотрит на меня. Под обоими его глазами темнели пятна, похожие на синяки.
— Тебе не нужно защищать меня. Беру свою просьбу обратно. У меня в любом случае нет шансов. Меня швыряют, как мешок с зерном, а ведь это пока просто разминка. Что же со мной будет, когда начнутся Честные игры?
— Не знаю, — я хотел спросить его, что это за игры, но уже догадывался, что это может быть турнир по кровавому спорту, вроде боев в клетке. Тридцать два, как я уже понял, делилось пополам вплоть до единицы. А чем тогда было «игровое время»? Наверняка тренировками в преддверии главного события. Но кое-что интересовало меня еще больше.
— Знаешь, на пути в Лилимар я встретил мальчика с мужчиной. Они были серыми.
— Как и большинство людей, — сказал Хейми. — С тех пор, как Губитель Летучих вышел из Колодца Тьмы, — он горько усмехнулся.
В одной этой фразе заключалась целая тонна предыстории, и я хотел знать ее, но не стал отвлекаться от серого человека, прыгающего на одном костыле.
— Они шли из Прибрежья…
— Где-то они сейчас? — прошептал Хейми без особого интереса.
— И этот человек мне кое-что сказал. Сначала он назвал меня целым…
— Ну и что, это так и есть. На тебе ни пятнышка серости. Много грязи, но никакой серости.
— А потом спросил: «Ради кого из них твоя мать задрала юбки, чтобы оставить тебе такое
Хейми сел и уставился на меня широко раскрытыми глазами.
— И откуда же ты явился, во имя всех оранжевых бабочек?
Напротив нас Глаз закряхтел и повернулся в своей камере.
— Так ты знаешь, что это значит?
Он вздохнул.
— Галлиены правили Эмписом с незапамятных времен, ты ведь об этом слышал?
Я нетерпеливо махнул рукой, чтобы он продолжал.
— Тысячи и тысячи лет.
То, что он на самом деле сказал и то, что я услышал, опять говорило, что два языка в моем мозгу переплелись так прочно, что стали почти единым целым.
— В каком-то смысле они все еще правят, — сказал Хейми. — Если Губитель Летучих правда тот, кем его считают… и если он все еще он, а не превратился в какую-то тварь из колодца, то… так о чем я говорил?
— О Галлиенах.
— Теперь их нет, их родовое древо срублено… Хотя говорят, что некоторые из них еще живы…
Я точно знал, что некоторые живы, потому что встречался с тремя из них, но не собирался говорить про это Хейми.
— Но было время, даже когда отец моего отца еще был жив, когда Галлиенов было множество. Все они были прекрасны, мужчины и женщины. Прекрасны, как монархи, которых истребил Губитель.
Их он тоже истребил не до конца, но и об этом я не собирался ему рассказывать.
— И они были похотливы, — он ухмыльнулся, обнажив зубы, странно белые и здоровые на его изможденном лице. — Ты ведь знаешь, что это значит?
— Да.
— Мужчины сеяли свое семя повсюду, не только здесь, в Лилимаре и Цитадели, но и в Прибрежье… И в Деске, и в Уллуме… Говорят, даже на Зеленых островах за Уллумом, — он хитро улыбнулся мне. — Да и женщины тоже были не прочь немного развлечься, пока никто не видит. Итак, похотливые мужчины, похотливые женщины и юные красавцы и красавицы к их услугам, ибо многие простые люди были рады переспать с королевскими особами. Ты ведь знаешь, что получается от таких развлечений?
— Дети, — сказал я.
— Точно, детишки. Это их кровь, Чарли, защищает нас от серости. Кто знает, может принц, сановник или даже сам король делил ложе с моей бабкой или прабабкой — или даже с моей мамой? И вот я здесь, и на мне нет никакой серости. И у Глаза, этой обезьяны в человеческом облике, ее нет, И у Домми с Черным Томом, у Стукса и Фремми, у Джаи и Эрис. Дабл, Булт, Док Фрид, все остальные — и ты. Ты, который ни хрена не знает. Это заставляет меня размышлять…
— О чем? — прошептал я. — О чем размышлять?
— Ни о чем, — сказал он, лег и закрыл тощей ладонью свои синяки под глазами. — Просто тебе надо было дважды подумать, прежде чем стирать грязь с лица.
Из глубины коридора тот, кого звали Галли, проревел:
— Здесь люди спать хотят!
Хейми устало закрыл глаза.
Я лежал без сна и думал. Мысль о том, что так называемые целые люди защищены от серости, сперва показалась мне расистской, вроде того, что говорят всякие дебилы: будто бы белые от природы умнее черных. Я верил — как уже говорил, — что люди так называемой королевской крови надевают штаны точно таким же манером, как те несчастные, что гробятся в Поясах, чтобы обеспечить Верховного лорда электричеством.