Скелет
Шрифт:
— Действительно?.. Как же?
— Иди сюда и узнай, — взгляд Джека опускается на мои губы, пока я с дразнящей медлительностью жую клубнику. Моя улыбка — вызов, который зажигает серебряное пламя в его глазах. — Лилль Мейер…
— Доктор Соренсен.
— Пожалуйста.
Моя улыбка увядает.
Любому другому Джек показался бы таким же суровым и устрашающим, как минуту назад. Но я вижу разницу в его глазах. Желание омрачает их. Есть потребность, что-то глубокое, что-то чуждое и незнакомое, вопросы, с которыми он борется. Потребность одновременно защищать и разрушать. И вся эта энергия направлена на меня.
Я
Но я ему этого не говорю.
Я просто стою, наши взгляды сливаются, пока я не беру его протянутую руку и не поворачиваюсь, чтобы сесть к нему на колени.
Руки Джека обвиваются вокруг меня, его дыхание согревает мою шею, когда он кладет подбородок мне на плечо, его внимание поглощено моей рукой, он с нежной грацией переворачивает ее, чтобы осмотреть крошечные черные узелки, которые следуют за красной полосой заживающей раны. Он смачивает марлевый тампон спиртом для протирания и протыкает рядом с неровным порезом, не торопясь с тем участком, который заживал дольше всего, струп все еще толстый и красный. Когда он, кажется, удовлетворен, то тянется за маленькими металлическими ножницами и пинцетом, лежащими на столе.
Я наклоняю к нему голову, чтобы его дыхание согревало мою щеку, и наблюдаю, как он перерезает нить. Ощущение волокна, скользящего по коже, одновременно необычное и странно приятное. Когда первый стежок снят и отложен в сторону на выброшенной марле, Джек запечатлевает долгий поцелуй на пульсе у меня на шее. Затем он переходит к следующему.
— Больно? — спрашивает Джек, когда убирает вторую нить, а затем перерезает ее.
— А ты хочешь, чтобы было больно?
Джек на мгновение замирает, прежде чем распустить стежок. Когда откладывает его на марлю, он поворачивает ко мне голову, его дыхание смешивается с моим.
— Тебя не смутит, если я скажу «да»?
Я одариваю его горько-сладкой улыбкой, мои глаза задерживаются на его губах, пока я ищу любую причину, чтобы сказать «хорошо», но я уже знаю, что не найду ни одной.
— Ты знаешь, что я тебе доверяю. Нет, Джек, меня это не смутит.
Никто из нас не двигается. Ветивер наполняет воздух ароматом. Я наблюдаю, как его серебристые глаза скользят по моему лицу, между бровями появляется слабая складка.
— Почему нет?
— Ты такой, какой есть. Волк не верит, что он чудовище. Он принимает себя, — говорю я, слегка пожимая плечами под его подбородком. — Ты цепляешься за какую-то идею о том, каким ты должен был быть, потому что тебе так сказали. Из-за своего окружения. Это слой мира, в котором нам приходится жить, поэтому нужно маскироваться, чтобы выжить. Но это не единственный слой мира. Я знаю, какой слой наш. На самом деле я знаю его довольно хорошо несмотря на то, что может подумать какой-то там важный
Взгляд Джека отрывается от моих глаз, задерживаясь на губах, пока он обдумывает мои слова.
— Если я волк, то кто ты?
— Рысь, — Джек смеется, и я легонько толкаю его локтем в ребра, неразрезанный шов в его хватке натягивает мне кожу. — Эти ублюдки, может, и милые, но они пушистые маленькие задиры. Не стоит недооценивать рысей.
— Лилль Мейер, — мурлычет он. Еще один поцелуй прижимается к моей шее, чуть ниже уха. — Я больше никогда не совершу этой ошибки.
Я провожу ладонью вниз по напряженным мышцам предплечья Джека, останавливаясь, когда моя рука обхватывает его, он пинцетом туго тянет шов. Он вытаскивает их и откладывает в сторону вместе с остальными, а затем целует, прижимаясь к месту между моей шеей и плечом. Грудь Джека прижимается к моей спине с глубоким, медленным вдохом.
— Ты не ответил на мой вопрос, — говорю я хриплым голосом, когда он снова кладет подбородок мне на плечо, чтобы сосредоточиться на следующем стежке.
— Нет.
— Нет, ты не ответил на мой вопрос, или нет, ты не хочешь причинять мне боль?
Джек молчит, берясь пинцетом за следующий узел и проводя им по моей коже. Этот находится близко к глубокому, неровному участку раны, и мне больно, но я не реагирую. Мгновение спустя он убирает нити, и губы Джека прижимаются к мочке моего уха, его дыхание щекочет кожу.
— Я хочу причинить тебе боль только так, как тебе понравится, — наконец говорит он и захватывает зубами мочку моего уха, прикусывая достаточно сильно, чтобы намек на боль смешался с дрожью желания. Дыхание его улыбки согревает мою кожу, а затем он разжимает зубы, успокаивая поцелуем.
Еще несколько швов зажимаются в тисках пинцета, прежде чем он их подрезает и снимает, за каждым из них следует прикосновение губ Джека. Моя челюсть. Моя щека. В уголке моего рта. Каждый разжигает тепло в моей груди, мое желание к нему из угольков, всегда отложенных и тлеющих, всегда готовых вспыхнуть.
— А как насчет тебя? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя он все равно выходит немного запыхавшимся. Джек перекладывает меня к себе на колени, осматривая шов, который, кажется, не поддается заживлению. Моя челюсть сжимается от дискомфорта. Хотя я не двигаюсь, Джек распознает боль и прекращает свои попытки запечатлеть еще один поцелуй на моей коже. Он, должно быть, почувствовал это по биению моей яремной вены о его щеку. Он всегда следит за моим сердцебиением, следит за моим пульсом. — Ты думаешь, я хочу причинить тебе боль?
Джек смеется. Редкий и драгоценный звук, он отражается в каждой впадинке моих костей, согревает.
— Лилль Мейер, я знаю, что хочешь.
Шов, наконец, снимается, и я задерживаю дыхание, когда он скользит по моей коже. Джек кладет нить на стол и берет кусочек марли, чтобы стереть капельку крови со струпа, который никак не хотел рассасываться.
Голос Джека низкий и тихий:
— Тебе не нужно делать этого со мной, — на этот раз он подносит мою ладонь к своим губам, запечатлевая долгий поцелуй в центре, осторожно, чтобы не потревожить рану и оставшиеся швы.