Скорпион
Шрифт:
Конечно, глупо было обижаться на того, кто считает тебя лакеем. Лакей должен выслушать все, хочет он этого или нет. И никто не будет интересоваться: желает ли он это слушать или нет?
Но мне стала интересна эта маленькая мушка со своим мировоззрением. Мне захотелось застукать её настоящую, такая у меня появилась прихоть, такая вот блажь. Такой вот у меня недостаток. Вот только недостаток чего? Ума, любви, денег, женщин или чувства долга?
Думаю, чувство долга у меня в крови - я рожден, чтобы выполнить свой служебный долг.
По доверительной просьбе
Не думаю, что кому-то понравится, когда он узнает - за ним установлена наружка. Например, я не люблю, когда за мной следят. Я начинаю нервничать из меня не получился бы актер; я волнуюсь в кадре чужого внимания, меня злит и бесит, что кто-то смеет вести наблюдение за мной, помимо меня самого.
Однажды я обнаружил - меня ведут, как кавалер барышню. Тот, который следил, двигался за мной, точно тень. Наверное, это была моя тень?
Нет, поначалу я почувствовал взгляд. В многомиллионной городской толпе я вырвал этот чужой дежурный взгляд. Я почувствовал ожог на шкуре от этого профилактического взгляда. Подумал, что это я сам на себя смотрю со стороны. И решил проверить свое предположение: влез в душную булочную, купил бисквитные пирожные и принялся их жрать, я никогда подобного себе не позволял, и тем не менее хотел понять, где моя тень, а где тень человека, остановившегося у рекламного стенда.
Он остановился у стенда, где клочьями обвисали бумажные лохмотья. Он внимательно вчитывался в обрывки бумаги и его тень наползала на тугое стекло булочной. Он тоже, вероятно, хотел кремового бисквита, и я его хорошо понимал.
Я купил пирожные: мне их аккуратно сложили в коробку и даже перевязали эту коробку атласным розовым бантом; я никогда не подозревал, что в булочной могут так бескорыстно обслуживать посетителей.
Я повел тень от газетного стенда. Шел по городу и своей нежной шкурой чувствовал её присутствие. Признаюсь, поначалу меня взбесило такое внимание, однако после здравого рассуждения понял, что ничего страшного не происходит: обычная профилактическая проверка.
Тень я привел в подъезд дома. Я знал этот дом; в этом доме очень давно жила девочка, на лестнице была ниша, и я помню, мы стояли по ночам в этой нише и целовались. Я чувствовал себя взрослым и мял маленькие чужие груди. Они были холодные, как мрамор. Как мрамор, говорил я ей, слюнявя молодую рану рта. А затем, чтобы согреть руки, тискал их вниз. Там, в паху, было тепло, уютно и шелковисто до головокружения. У моих рук надолго оставался запах мочи и тайны.
Потом девочка умерла - как странно-как странно; у неё оказалась дурная наследственность: сердце.
Девочку отпевали в церкви. Там было душно от агрессивно потрескивающих свечей, от набожного люда, от забубенного речитатива попа, от шарканья подошв. Девочка лежала в гробу и её ничего не раздражало. Она лежала в удобном гробу и на её щеках играл румянец. Когда
И я жил, и моя тень напряженно поднималась по когда-то праздничной и мраморной лестнице. От тени несло спертыми газами, дорогостоящим одеколоном и азартом погони. А я стоял в нише. И был в ней один.
Когда тень отпечаталась на стене, я нанес удар. Признаюсь, я её мог убить. За что? Хотя бы за то, что она собой опоганила мрамор лестницы и прошлое. Но ведь сюда, на эту старую помпезную лестницу, я её привел, эту тень. Я?
Болевым приемом сжав шею тени, я принялся скармливать пирожные.
– Кушайте, сударь, - говорил я.
– Спасибо, мне не хочется, право, - отвечали мне.
– Жри, падла, - говорил я.
– А-а-атпусти, - хрипели под моей рукой.
– Я с-с-свой.
Пирожные я купил в булочной, как известно. Там по моей просьбе их аккуратно сложили в коробку, которую, уже без мой просьбы, перевязали атласной ленточкой. И получился на коробочке милый такой бантик из розового праздничного атласа. Мне пришлось его развязать, чтобы открыть коробку. И в ей оказались пирожные - жирные, вкусные, из бисквита. И было странно, что человек-тень под моей рукой оказывает сопротивление, не желая их кушать. Я открывал с усилием рот и вкладывал сладкую пищу в малознакомую хрипящую пасть.
Потом мне пришлось вбивать эти воздушные сладости, не понимая, почему тот, кто находился под моей рукой, от них отказывается. Наверное, он беспокоился, что я слишком расточителен. Или, возможно, волновался за свой желудок. Когда переедаешь пирожными, то может случиться всякая неприятность - понос, например.
Чтобы закончить рассказ о сладостях, которые могут сыграть дурную шутку, скажу: я обо всем сообщил Начу - подобное в обязательном порядке докладывается руководству. Нач посмеялся казусу и пообещал узнать причину появления за моей спиной второй тени.
Он долго ничего не говорил. Я и не интересовался. Такая у нас работа: не проявлять интереса. Потом как-то, по случаю, Нач, разбирая очередное чрезвычайное происшествие, ткнул пальцем в потолок и сказал:
– Эти пирожноеды! Когда-нибудь доиграются, Их всех надо ставить...
– И буквально чуть ли не показал действием, что надо делать с любителями пирожных.
Разумеется, все его хорошо поняли. Но лучше всех я. У меня такое странное свойство: понимать все сразу, с полуслова.
Меня попросили: не в службу, сынок, и я понял, что от меня требуется. От меня требуется добросовестность, и больше ничего. И поэтому я установил наружное наблюдение с особой тщательностью и осторожностью. Мне не хотелось, чтобы за моей спиной возникла ещё какая-нибудь тень. Не хотелось находиться в роли наблюдаемого. Тем более шла, как я догадывался своим умишком, большая игра, скрежетали невидимые для большинства механизмы, которые перемололи бы меня, не задержавшись ни на миг. Перед неожиданным выстрелом из охотничьего ружья ты бессилен. .