Скрипач

Жарчинская Инна

После этих слов все изменилось. Уже и чай не так благоухал, и пирожные горчили, и неожиданно я почувствовала в воздухе запах гари, от которого долго не могла избавиться после того жуткого пожара.

— Я могу тебя понять, — тихо, преодолевая внутреннее сопротивление, сказала я, — но и ты тоже пойми меня. Ник, такое не забывается. Это было настолько ужасно, что иногда я просыпаюсь среди ночи, когда мне снится весь этот кошмар.

— Я понимаю, — он опустил голову, и вид у него был такой виноватый, что мне стало его жаль. — Такое, наверное, невозможно простить. Зря я надеялся, что в наших отношениях что-то можно изменить…

Он

поднялся, вышел в соседнюю комнату и вернулся со скрипкой, той самой. Я приготовилась слушать. Сегодня дьявола не было, и его концерт не должен быть опасным.

Он грустно мне улыбнулся, взмахнул смычком — и полилась музыка, спокойная и величавая. Я заслушалась и забыла обо всем.

— Что это было? — спросила я.

— Это соната «Наполеон» Паганини для одной струны. Ее он написал для Элизы Бачокки, сестры Наполеона, с которой у него был роман.

— Ты играл на одной струне?! — удивилась я. — Удивительно. Никогда не перестану удивляться возможностям этого инструмента. Подумать только, всего одна струна, но насколько по-разному она звучит!

Мой восторг был искренним, я не собиралась ему льстить, и он это почувствовал. Музыка расчистила те темные, грязные завалы в моей душе, которые остались после рокового полнолуния. Дышать стало легче, и Ник перестал казаться мне подонком. Я смогла его понять. Он действительно хотел как лучше, но не рассчитал свои силы. Было бы странно, если бы великий искуситель проиграл в этой схватке.

— Красиво, — шепотом сказала я, — очень красиво.

Я подошла к нему и уткнулась лицом в его грудь. Несколько минут мы просто стояли и молчали. А потом он вдруг начал меня целовать так страстно, но при этом так нежно, что я ничего не могла с этим поделать, лишь закинула руки ему на плечи и с радостью ответила на поцелуй. Мне хотелось его простить, и я его простила. Человек всегда верит в то, во что хочет верить.

Ник подхватил меня на руки и понес в спальню. Я замерла, потом посмотрела ему в глаза, боясь вновь увидеть в них желтое пламя. Но ничего не изменилось. Его глаза оставались все такими же темными и теплыми, цвета шоколада.

— Он точно не появится? — спросила я его, все еще не веря в такую удачу и помня, что дьявол имеет скверную привычку появляться в самый неподходящий момент.

— Нет, — ответил Ник уверенно.

Мы лежали в постели, сначала мне было не по себе, но он так нежно и терпеливо ласкал мое тело, что вскоре я перестала его стыдиться. Он не спешил и готов был потратить на меня столько времени, сколько потребуется. Покрывая все мое тело горячими поцелуями, он как будто старался смыть ту грязь, которая мне мерещилась после дьявольского ритуала. Не было на моем теле места, которое он бы пропустил. Его поцелуи горели даже у меня на ступнях.

Я думала, что никогда больше не захочу испытать это вновь, но теперь все было иначе, не так, как тогда. И лед в моей душе медленно, но верно таял. Исчезли скованность и стеснение, я стала сама собой. Вновь во мне проснулось желание. Я ничего не умела, но мое тело само отвечало ему, голова при этом лениво бездействовала.

Когда он кончил, я с грустью обнаружила, что так и не испытала оргазм. Конечно, на этот раз все было иначе, но, к сожалению, того результата, которого я ожидала, так и не удалось достичь. Чтобы его не расстраивать, я сладко застонала и ловко сымитировала, то, что так никогда, видимо, и не почувствую.

— Зачем

ты врешь? — шепнул он мне на ухо.

— Я не вру, — растерялась я. — С чего ты взял?

— Ты хорошая артистка, женщины все хорошие артистки, но ты кое о чем забыла. Я музыкант, и у меня идеальный слух.

— И что? — не поняла я, каким таким образом его музыкальный слух связан с моими ощущениями.

— Твое сердце бьется слишком ровно, — спокойно объяснил он. — Когда у нас все получится, ты сама поймешь, о чем я говорю. Можно сымитировать все что угодно, стонать, извиваться, но невозможно заставить свое сердце биться быстрее, просто выпрыгивать из груди. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я покраснела, как будто он застал меня за чем-то сверхнеприличным. Хорошо еще, что зрение у него было такое же, как у всех людей, и ночью для него так же, как и для меня, все кошки серы.

«А что если я не способна испытать наслаждение от близости с мужчиной?» — испуганно подумала я. И, словно угадав мои мысли, он вновь принялся меня ласкать. На этот раз его ласки были куда более интимными, и уже не грудь или живот и даже не ступни и бедра интересовали его.

Его голова находилась между моими ногами, а язык… Мама родная, что же он такое им вытворял! Сначала мне было немного стыдно и неловко, но потом, когда неожиданно мое тупое, холодное тело стало отвечать ему, я расслабилась и прислушалась к своим чувствам. А потом я почувствовала боль. Нет, это была не боль, но что-то сродни ей, наверное, это и было желание. И бороться с ним я не могла. Все, чего я хотела, — это ощутить его в себе. Я знала, что иначе не смогу избавиться от этого непонятного, томительного, болезненного чувства.

Видимо, он это понял. Поднялся и, поцеловав меня в губы, резко вошел в меня. Хватило нескольких движений, чтобы я наконец испытала то, во что уже перестала верить. Мое тело изогнулось, странные горячие волны возникли внизу живота, я больше не могла себя контролировать и застонала, на этот раз в моем стоне не было ни капли притворства. А сердце… О Боже, оно колотилось в груди так, как будто там было не одно сердце, а несколько. Мне казалось, что его слышно в любой точке города. Оно стучало где-то в горле, я висках — везде! Теперь я поняла, о чем он говорил!

— Вот видишь, а ты сомневалась. И оказывается, притворяться совсем не обязательно, да? — тихо смеясь, спросил он.

Я даже ответить ему не могла, лишь кивнула.

Вдруг он замолчал, к чему-то прислушиваясь. Я испугалась, мне показалось, что вернулся дьявол. Вот только этого сейчас не хватало! А что, эта сволочь вполне могла все испортить.

— Что случилось? — встревоженно спросила я.

— Музыка, — шепнул он мне на ухо, — потрясающая музыка. Я хочу ее запомнить. Слышишь?

Ничего я не услышала. Никакой музыки не было и в помине, даже чего-то отдаленно ее напоминающего нигде не прослушивалось. Издевается он надо мной, что ли?

— Глупая, — поцеловал он меня в нос, — я говорю про музыку твоего сердца. Она невероятная! Я хочу ее запомнить, чтобы потом воспроизвести на скрипке.

— Бред какой-то, — обиделась я, решив, что он надо мной издевается, — тогда уж на барабане. На скрипке такое не исполнишь.

Он прижал меня к себе и пообещал:

— Когда-нибудь, думаю, что очень скоро, ты это услышишь. На скрипке можно исполнить все что угодно. Маш, неужели ты этого еще не поняла?