Скрут
Шрифт:
Игар ждал. Старики загуляли в своем трактире, сумерки сгустились, улица опустела; еще не веря своей удаче, Игар выбрался из своего укрытия — а укрытием ему служил заросший дворик напротив — и подошел.
Женщина, кажется, испугалась. Но и обрадовалась тоже, и тут же испугалась своей радости; Игар поразился, как разнообразны бывают оттенки одного и того же чувства. Ее улыбающиеся губы в полумраке казались серыми:
— Зачем?..
Он стиснул зубы. Наступил ногой на жестяное блюдце, перевернул его вверх дном, высыпав монеты в пыль:
— Ты
Темные глаза округлились:
— Зачем?!
Он присел. Он боялся ощутить ее запах — запах изувеченного тела, болезни, несчастья; он даже не минуту задержал дыхание — но она пахла пылью. Разогретой солнцем дорожной пылью.
Он взял ее за плечи, стараясь не задеть уродливых культяпок. И почувствовал, какая там, под рваной кофтой, горячая кожа.
— Зачем? Зачем?! Игар…
Он кинулся, будто в воду с обрыва.
То, что осталось от ее тела, было странно легким; высвободившаяся юбка захлестнула его ноги, будто желая спутать, удержать, не пустить, и это было очень кстати, потому что бежать нельзя. Бегущий человек привлечет к себе внимание стражи, а час поздний, и только пьяный гуляка, возвращающийся из трактира, не подозрителен…
— Игар!! Я закричу сейчас…
— Не бойся, — голос его был странно чужим. — Не бойся… Я… защищу тебя. Я тебя… люблю…
Ему сделалось тошно от этой лжи, и, чтобы оправдать себя, он страстно пожелал, чтобы это было правдой. Пусть на несколько часов но пусть это будет правдой, пусть он ее полюбит, Святая Птица, услышь меня, отступника…
Со стороны казалось, что подвыпивший парень волочет на сеновал в вдребезги пьяную женщину, у той уже и ноги не ходят, только колышется юбка до земли…
— Какой ты дурак, — сказала она, опуская веки. — Какой ты дурень, какой немыслимый дурак… Эх, ты…
— Не бойся, — бормотал он, как заведенный. — Я увезу тебя… Не бойся… ты не будешь просить милостыню… Не бойся… Я… люблю…
Под кофтой ее были странно упругие груди. Он прижимал ее к себе и ничего, кроме страха, не чувствовал. Временами ему казалось, что он несет чужого, украденного ребенка — а потом он покрывался потом, вообразив в своих руках демона-уродца, из тех, которые подменяют новорожденных младенцев. Она дышала сквозь зубы, тяжело — и он пугался, что причинил ей боль, и пытался взять как можно мягче, бережнее.
Звезда Хота смотрела с издевкой, как бы вопрошая: дальше-то что?..
Он вспоминал старикашку с шарфом на голове, опрокинутую в пыль жестянку — и ступал увереннее, тверже, как человек, совершающий доброе дело.
— Здесь муравейник, — сказала Тиар тихо.
Он встрепенулся и поспешил перетащить ее в другое место. Вместе с курткой, на которую уложил ее; каменная дорога хранила тепло дня, а в траве на обочине верещали цикады.
— Чем это пахнет? — спросила Тиар. — Это полынь, нет?
Игар потянул носом. Он ничего не чувствовал — разве что запах разогретой солнцем пыли…
— Скоро лето закончится, —
— Это полынь, — Игар почувствовал, как Тиар улыбается в темноте. — И еще эти… такие синие с черным, из еще зовут «кротовы глазки»… У нас перед воротами росло их… три. Потом на один наступили…
Игар молчал, глядя на свои небесные часы. Где-то там, под сенью паутины, на них точно так же смотрит Илаза.
— Знаешь, — Тиар снова улыбнулась. — Один и тот же шмель прилетал все лето… С такой бандитской мордой, с черными усами, как щеточки… В рыжем кафтанчике. Он узнавал меня, это совершенно точно… Такая своенравная маленькая тварь. Наработавшись, иногда залезал ко мне в волосы. Не тогда, когда я просила, а когда было угодно ему… Ты странный парень, Игар.
Игар молчал. Тиар счастливо засмеялась в темноте:
— Тут, наверное, за городом… полным-полно шмелей. Когда день. Когда солнце… Я бы хотела увидеть здесь солнце, Игар. Дождемся рассвета?
Игар кивнул, тут же осознал свою ошибку — темно ведь — и хрипло подтвердил:
— Да.
Тиар, кажется, повернула голову. Он почувствовал, как его щеки касается струйка воздуха — так она дотягивалась до него дыханием; от этого ласкового прикосновения волосы зашевелились у него на голове.
— Игар, — сказала она тихо. — Не мучайся. Я все понимаю… Ты… В балаган ты меня не продашь, это я знаю точно.
— В балаган? — переспросил он ошарашено.
— Конечно, — казалось, она потешается над его замешательством. Меня два раза выкрадывали… В балаган. Им для представления уродцы нужны, калеки всякие… Они, говорят, специально детей выкрадывают и уродуют, публике на потеху… Только верить неохота. Неохота верить в такое, да, Игар?
Можно не верить, подумал Игар угрюмо. Но ничего не изменится… А можно, наоборот, верить — что Святая Птица возьмет тебя в свой чертог, и там у тебя будут руки, ноги и море любви… И ничего, опять же, не изме…
— В балаган ты меня не продашь, — раздумчиво продолжала Тиар. — Но… то, что ты мне сказал… там… Это тоже неправда. И я… дура, Игар. Надо было мне все-таки кричать, звать на помощь…
— Ты меня боишься? — спросил он возмущенно.
Молчание; длинная струйка воздуха, дотянувшаяся до его щеки:
— Ты меня боишься. А не боишься — так испугаешься… Потому что ты, дурачок, не представляешь себе… что ты взял сейчас на свои плечи…
— Тиар, — сказал он так убедительно, как только мог. — Ты добрая, ты мудрая… Ну почему бы… я не могу тебя… полюбить? Почему ты не веришь?
Некоторое время длилось молчание, и цикады по обеим сторонам дороги лезли из кожи вон.
— Я бы хотела поверить, — сказала она глухо. — Ты, мальчишка… как бы я хотела. Как бы хотела… Не будь… слишком уж жестоким. Маленькую жестокость можно искупить… Хоть бы и этой полынью. Но если ты пойдешь дальше… Я боюсь, Игар.