Скрут
Шрифт:
Она подняла голову. Из-за ветвей звезды Хота не разглядеть; даже если вообразить, что когда-нибудь она выберется отсюда — прежней Илазой она уже не будет никогда. И не увидит мир таким, как раньше.
Она закрыла глаза:
— Я боюсь, что вы убьете меня не сразу. Они… умирали… плохо.
Молчание. Шелест листьев. Долгая, долгая пауза.
— Но ты ведь сама говорила — Игар удачлив? И сделает все, как обещал?.. Ты уйдешь с ним, а мне останется…
— Тиар? Да?
Тихий скрежет, но это уже не смех. От такого — волосы дыбом…
— Да.
Она устало вытянула ноги. Ее платье изорвалось, оно больше не светлое, нет — темно-серым стало ее подвенечное платье. Сгодится и на траур.
— Тиар ведь точно человек? Женщина? Зачем… она?
Темнота не отвечала. Илаза сгорбилась, подтянула колени к подбородку:
— На свете есть болезни… моры… голод, разбойники… Тиар, может быть, умерла. Игар… он… — ей вдруг сделалось страшнее, чем прежде. Она впервые серьезно подумала о том, какие испытания ожидают Игара на его отчаянном пути. — Игар… сделает все, что может сделать человек. Но если и его… — Илаза хотела сказать «убьют», но слово не пошло с языка. Избави от таких предположений. Нельзя раньше времени беду кликать…
— …если Игар не успеет, — закончила она твердо. — Вы могли бы убить меня… небольно?
Скрипучая усмешка. Сотрясение веток. Сверху сорвался листок и опустился Илазе на колени:
— Рановато сдаешься. Маловато веришь… Пойди посмотри на звезду. И пожелай ему удачи. Я тоже жду. Я очень жду. Он придет.
Глава шестая
Указатель дорог похож на ежа. На сухой цветок, растопыривший листья-колючки; под указателем хорошо сидеть, привалившись спиной к старому столбу, и думать о жизни.
Потому что жизнь здорово похожа на указатель, мирно поскрипывающий над твоей головой. Вот ты свернул направо; вот другой-ты остановился, размышляя, и тоже свернул направо, но отстал от первого-тебя, а другой-другой-ты тем временем шел, никуда не сворачивая, и вот они расходятся все дальше и дальше, твои дороги, а ты беспомощно мечешься, пытаясь из множества других-себя выловить себя-настоящего…
Игар закрыл глаза. Солнце напекло голову, оттого и множится в глазах, оттого и дробятся дороги… Потому что провинция Ррок на самом деле необозрима. Муравей ползает по огромному голому столу в поисках одной-единственной крошки, и будет ползать долго, всю муравьиную жизнь… А если стол не гладкий? Если это стол, оставленный после роскошного пиршества, заваленный обглоданными костями, залитый соусом и вином?!
…Теперь он может признаться себе, что в этом его, муравья, счастье. Провинция Ррок слишком, слишком велика, в ней слишком много женщин; можно не думать о том, как придется с ней, единственной, поступать. Как тащить живого, ни в чем не повинного человека на плаху, неповинного, потому что трудно вообразить вину молодой женщины перед лесным чудовищем, кровососом в серой паутине…
Пенка, которую он привык называть «Тиар». Заноза, засевшая в сердце до конца его дней… Правда, дней этих осталось
Самообман. Он не палач по призванию; он даже по принуждению не очень-то палач. Спроси того парня, торговца платками — он опровергнет, он будет доказывать обратное; спроси лже-Тиар по прозвищу Пенка — она объяснит доходчиво и просто. Спросить бы Отца-Служителя — тот начнет туманно растолковывать про завещание Святой Птицы, про ее золотой чертог, куда не войти преступнику… А ему, Игару, и на чертог уже плевать. Он нанялся бы в подмастерья к настоящему палачу — потому как без этого его умения погибнет Илаза.
Проскрипела мимо груженная мешками телега. Возница катил, не сверяясь с указателем — местный, видимо, давно дорогу знает…
Потом показался странник. Настоящий, в плаще до земли и с посохом; Игар мимоходом усмехнулся. Плащ такой длины путается и пачкается, посох бесполезен, если только не отбиваться им от собак… А собаки в этих местах какие-то мелкие и смирные, так что таскает наш странник свою палку для того только, чтобы быть похожим на скитальцев, какими рисуют их на лубочных картинках…
Странник остановился. Покосился на Игара, подошел к указателю, долго шевелил губами, разбирая темные, в дорожках древоточцев буквы.
— На Олок… На Требур… А… Мокрый Лес… Туда?
Игар не сразу понял, что вопрос обращен к нему. Кивнул утвердительно — на самом деле кто его знает, где этот Мокрый Лес, туда ли указывает широкая грязная ручища с занозами от плохо шлифованного посоха. Странникам свойственно бродить — вот пусть и бродит себе, зачем ему Мокрый Лес…
Длинный нос под капюшоном смешно сморщился.
— Я, это… Скит там, возле Мокрого Леса, Гнездо, точно ведь?
В душе Игара что-то тихонько и неприятно сжалось. Царапнуло, как железом о стекло: скит…
Странник топтался. Это был очень словоохотливый странник; ежели болтлив, то сиди дома, точи лясы перед воротами, а дорога в одиночестве располагает к молчанию и, так сказать, углубленному созерцанию себя… Впрочем, кое для кого долгое молчание равносильно воздержанию от естественных надобностей. Игар криво усмехнулся — странник нашел собеседника, праздно восседающего под дорожным столбом, и сейчас справит нужду… Выговорится, то есть.
— Я, — странник мигнул, перебрасывая посох из руки в руку, — я это, в скит… в Гнездо иду. Насоветовали мне… у Святой Птицы правды спросить. Дочка моя, вишь, от рук отбилась, нашла себе бродяжку какого-то… Ни рожи, ни звания… И, говорит, ежели не сочетаете нас, удерем, говорит, к Алтарю… Что тут делать, из этих, что к Алтарю прутся, половина сгинывает без следа… А женишок-то, тьфу… Хочу вот дочку в скит отдать на время — пусть образумится малехо…
Игар отвернулся. Странник как-то сразу сделался ему неприятен; пусть замолчит. Ему, Игару, нужна тишина, чтобы вспомнить как следует те счастливые два месяца, на которые Илазина мать отдала дочурку в Гнездо — тоже, мол, чтобы образумилась…