Скрут
Шрифт:
— Нет, — он вдруг почувствовал себя вором, которого застали на месте преступления. — Нет, что ты… Нет…
— А зачем же я тебе нужна? — удивилась Тиар. — Ты искал меня… Но не надо говорить. Дай, я посмотрю… на шмелей.
— Я искал тебя, потому что ты Тиар! — ее рассеянная небрежность почему-то страшно его задела. — Какая бы ты ни была… Ты Тиар!
— Или Диар, — отозвалась она беспечно. — или Деор… Имя мне придумали. Придумали, потому что я свое собственное — забыла, да…
Он почувствовал, как кровь отливает
— Но… нет! У тебя… родимое пятно на лопатке, как ромб!
Она обернулась. Глаза ее были огромные — и совсем черные, как деготь.
— Я не хотел тебя обидеть, — пролепетал он жалобно. — Тиар… Я не хотел…
Она вдруг улыбнулась. Так могла бы улыбнуться королева, одаривая милостью своего смиренного подданного:
— А… ты посмотри. Подними кофту и посмотри…
Она повернула голову. Совершенно царственным жестом; в какую-то секунду ему померещилось, что диск солнца — монета, на которой вычеканен ее гордый профиль.
От города бежали, размахивая суковатыми палицами, два старика с головами, одинаково повязанными шарфом. Один был чуть ниже — а в общем, совершенно одинаковые.
— Прости, — прошептал он униженно.
Ее одежда путалась у него под руками. Под кофтой была сорочка, чистая, даже, кажется, накрахмаленная, но единственный крючок зацепился за что-то и не желал отпускать…
Старики бежали, и идущие по тракту люди в ужасе шарахались от палок и грязных, захлебывающихся ругательств; Игар мельком подумал, что это они крахмалят ей сорочку. Каждый день?..
Крючок оторвался.
Узкая, как лезвие, белая спина с рядом острых выступающих позвонков. Он провел по ним ладонью — чуть касаясь, прося прощения…
И поднял сорочку выше.
Обе лопатки ее были чистые. Обтянутые молочно-белой, какой-то даже голубой холодной кожей.
Удивительно, но Илаза ждала прихода сумерек. Ждала появления убийцы; сидела, прислонившись спиной к широкому стволу, жевала травинку и смотрела, как опускается солнце. ТОТ появлялся, как правило, еще засветло, в нехороший час, когда у многих неспокойно на душе — между уходим дня и приходом вечера. На грани. В сумерках, одним словом. Илаза ждала.
Она оглядывалась и прислушивалась — и все равно появление тени застало ее врасплох. Привычный испуг, мороз по коже; усилием воли она взяла себя в руки. Подняла глаза. Попросила серьезно:
— Можно… поговорить? С вами?
Чуть заметное сотрясение веток. Хорошо, что она не видит собеседника. Она боится его увидеть. Его присутствие и так слишком ощутимо.
— Я… вы знаете, я чем угодно готова поклясться, что больше не убегу. То есть не попытаюсь…
Она запнулась. С кем она беседует? С говорящим пауком?!
— Я… дождусь Игара. Игар удачлив. Он все сделает, как обещал. Я не буду больше бегать, драться… Я только хочу попросить.
Она замолчала. Тишина.
Она поднялась. Огляделась; сделала несколько неуверенных шагов:
— Вы… здесь? Вы слышите?
— Конечно, — негромко сказали у нее за спиной, и сердце бухнуло, как обернутый мешковиной молот.
— Не бойся… Я запугал тебя. Больше не буду. Все.
Она улыбнулась — жалобно и недоверчиво:
— Я… хотела попросить.
Слова просьбы приготовлены были заранее. Доведя до конца всю красивую длинную фразу, Илаза снова улыбнулась — с трудом. Зачем себя насиловать, если он за спиной, то все равно не видит ее улыбок… а видит, так не понимает… а губы трескаются и болят…
— Нельзя, — серьезно отозвалось переплетение ветвей.
Она почему-то ждала, что он не откажет. Улыбка прилипла к ее губам, сделавшись совсем уж нелепой:
— А… почему?..
В темнеющих кронах тихонько треснул сучок. Вряд ли он сломал его случайно — скорее всего, щелкнул специально для Илазы, чтобы обозначить свое теперешнее местоположение.
— Ты видела курильщиков «рыбьей гривы»?
Илаза вспомнила. «Рыбью гриву» курила старая экономка, давно, еще в Илазином детстве. У нее были странные, будто подернутые пеленой глаза; девочка ее опасалась. Не кухне говорили, будто у экономки гниют мозги и скоро полезут из ушей. Илаза боялась — и все же с нетерпением ждала этого момента; к сожалению, экономку выгнали прежде, чем мозги ее догнили окончательно…
А еще на базаре. Там они сидят в особом ряду, с трубками до пупка, серолицые, дурно пахнущие…
— Хочешь быть, как они?
— Нет, — ответила Илаза, прежде чем даже подумать.
— Потому нельзя. Я понимаю, что тебе было хорошо, когда я тебя ужалил… Но каждый день нельзя. Учись радоваться жизни просто так — без моей помощи… Небо светлое, ручей чистый… Еды вроде хватает…
— Что ж тут радостного, — прошептала Илаза чуть слышно. Несколько минут прошло в молчании; потом ее вдруг осенило:
— А вы откуда знаете про курильщиков «рыбьей гривы»?!
Она тут же испуганно осеклась. С кем она все-таки говорит?!
Над ее головой тихонько скрипнул смешок:
— Не бойся…
— Вы что… человек?
— Нет. Ты разве не заметила?
Она присела. В последних словах ей померещилась угроза.
— Так. А тебе интересно, кто я?..
Илаза молчала. Странно и дико. Разговор в лесу с кровососущим страшилищем. «Кто?» — да паук же, огромный паук… Будто возможны в мире такие твари…
Она вспомнила расправу с отрядом, посланным ее матерью. Эти опутанные паутиной тела… А она ведь терпеть не могла рыжего Карена. За то, что ее мать… Все знали и делали вид, что так и надо. А Карен смеялся над ее, Илазы, злостью. А теперь тело Карена заброшено далеко в лесу — и даже не похоронено…