Сквозь тернии
Шрифт:
— Кристофер… — послышался ее вздох.
Я отпрянул и вглядывался во тьму. Откуда ей известно имя моего папы? Или она о другом Кристофере?
Я понимал только одно: что-то угрожало спокойствию всех нас. Барт стал еще более странным, чем всегда. Что-то или кто-то на него влияло. Я готов был дать голову на отсечение, что это так. Но, как бы там ни было, если уж я не мог ничего понять из разговора мамы с папой, то Барт и подавно.
Что-то происходило с Бартом, что-то — с моими родителями. Я чувствовал непомерную тяжесть на своих плечах. А они не были еще вполне
Однажды днем я намеренно пришел из балетной школы пораньше. Мне хотелось узнать, что делает Барт, когда меня нет дома. Его не было дома, его не было в саду; следовательно, оставалось одно: он — в том доме по соседству.
Я легко отыскал его. Но, к моему удивлению, он сидел на коленях у этой леди, вечно одетой только в черное. Я задохнулся от возмущения: каков мошенник! Я тихонько подошел к окну зала, который она любила больше остальных. Она пела ему, а он, уютно свернувшись, смотрел снизу вверх в ее покрытое вуалью лицо. Его большие темные глаза были совершенно невинны. Но вдруг выражение их изменилось на лукавое, и он спросил странным тоном:
— Ты ведь не любишь меня на самом деле?
— Люблю, люблю, — мягко проговорила она. — Я люблю тебя больше, чем кого-либо любила прежде в своей жизни.
— Больше, чем могла бы любить Джори?
А какого дьявола она станет любить меня?
Она засомневалась, отвела взгляд, потом проговорила:
— Да, ты для меня — особенный…
— А ты будешь всегда любить меня больше других?
— Всегда, всегда…
— И ты мне подаришь все, что я хочу?
— Все, все… Барт, как только ты придешь ко мне в следующий раз, ты найдешь здесь свое заветное желание, ожидающее тебя…
— Так бы давно! — проговорил он вдруг жестким наглым тоном.
Меня это удивило, хотя Барт всегда на глазах менял выражения, походку, тон… Играет, вечно играет. Сейчас голос его звучал так, будто за него говорил кто-то многими годами старше.
Надо пойти рассказать маме и папе. Барту необходимы друзья его возраста, а не престарелая леди. Нездорово для мальчишки быть в одиночестве. И я опять вспомнил о том, почему это наши родители никогда не приглашают в дом своих взрослых друзей с детьми, как это делают другие родители. Мы живем совершенно изолированно, и вот приезжает эта мусульманка, или кто она там, и завоевывает потихоньку любовь Барта. Мне бы радоваться за брата, но странно: меня это очень беспокоило.
Барт встал и проговорил:
— До свидания, бабушка.
Он сказал это вполне обычным своим мальчишеским голосом.
Черт возьми, что он разумел под словом бабушка?
Я терпеливо выждал, пока Барт перелезет через стену, обогнул особняк и постучал в ее дверь. Я думал, что мне откроет тот старый дворецкий, но открыла сама старая леди, посмотрев в глазок и спросив, кто там. Я гордо назвался полным именем, как сделал бы мой отец.
— Джори, — прошептала она и сейчас же открыла дверь. — Входи.
По всему было видно, что она была счастлива видеть меня. Я прошел, в сумраке холла заметив промелькнувшую и скрывшуюся фигуру.
— Я так счастлива, что ты пришел. Твой
Ничего удивительного после этого, что Барт не ест вкуснейшие кушанья Эммы. С такой роскошью они не могли поспорить.
, — Кто вы? — зло спросил я. — Вы не имеете права кормить моего брата.
Она отступила, задетая за живое, униженная.
— Я пытаюсь уговорить его, чтобы он подождал до времени после ленча, но ничего не могу с ним поделать. И, пожалуйста, дай мне объяснить, не суди сгоряча.
Она жестом пригласила меня в один из уютных залов и указала на стул. Я хотел отказаться, но любопытство подвело меня. Она провела меня в комнату, которая показалась мне сравнима с дворцами французских королей. Там было концертное пианино, банкетки, пуфики, резные стулья, огромный мраморный камин…
— У вас есть имя? Она смешалась:
— Барт зовет меня… бабушкой.
— Никакая вы ему не бабушка, — отрезал я. — Когда вы ему это говорите, вы смущаете его, но видит Бог, смущать его — это наносить ему вред.
Она порозовела от волнения.
— У меня нет внуков. Я одинока, мне нужно общество детей, и… Барт, по-видимому, любит меня.
Мои мысли смешались, а планы рухнули от жалости к ней. Но я взял себя в руки:
— Не думаю, чтобы визиты к вам принесли Барту пользу, мэм. На вашем месте я бы отказал ему от дома. Ему нужны друзья его собственного возраста… — тут мой голос ослаб, потому что как я мог сказать ей, что она стара?
Две бабушки, думал я, одна — в сумасшедшем доме, другая — помешанная на балете, это вполне достаточно.
На другой день нам с Бартом сообщили, что в эту ночь умерла Николь, и отныне ее дочь Синди будет нам сестрой. Я поглядел на Барта. Папа сидел, уставившись в тарелку, но ничего не ел. Я был оглушен этим известием. Вскоре послышался звук детского плача, такой незнакомый для нас.
— Это Синди, — сказал папа. — Мы с мамой были у постели Николь, когда она умирала. Ее последними словами была просьба взять к себе ее ребенка. Когда я подумал о том: возможно, такое приключится и с вами, мальчики, я понял, что я отошел бы в мир иной с легкой душой, зная, что у моих детей хороший дом… поэтому я позволил маме сделать то, как она хотела давно.
Мама вошла в кухню, неся на руках маленькую девочку с колечками золотых волос и большими голубыми глазами, так похожими на мамины.
— Разве она не обворожительна, Джори, Барт? — Мама поцеловала Синди в круглую розовую щечку, в то время как та глядела то на одного, то на другого. — Синди сейчас два года, два месяца и пять дней. Хозяйка квартиры, где жила Николь, была в восторге от того, что мы забираем ребенка, которого она считала обузой. — Мама улыбнулась счастливой улыбкой. — Помнишь, ты как-то просил сестренку, Джори? Я тогда ответила, что больше не могу иметь детей. Теперь ты видишь, что пути Господни неисповедимы. Я скорблю по Николь, которая должна была бы дожить до восьмидесяти. Но у нее был сломан позвоночник и много внутренних травм…