Сквозь тернии

Эндрюс Вирджиния

ТЕНИ

— Джори, — сказала мне мама, когда мы шли машине, — я не понимаю, что случилось с Бартом в это лето. Он совсем изменился. Как ты думаешь, чем он занимается, когда нас нет?

Я почувствовал себя неуютно: мне хотелось защитить Барта, позволив ему сохранить его единственного друга, но, с другой стороны, я никак не мог сказать маме, что та женщина называет себя бабушкой Барта.

— Не беспокойся насчет Барта, мама, — ободрил я ее, — продолжай заниматься с Синди. Она забавная девчонка, наверное, и ты такой была.

Она улыбнулась

и поцеловала меня:

— Если мои глаза меня не подводят, то есть еще одна забавная девчонка, которой ты восхищаешься.

Я вспыхнул. Я и в самом деле не мог не восхищаться Мелоди Ришарм. Она была так безумно мила: с волосами еще светлее, чем у мамы, но с такими же мягкими, сияющими голубыми глазами. Мне кажется, я не смогу влюбиться в девушку, у которой не голубые глаза. Как раз в этот момент Мелоди выпорхнула к машине своего отца, и я снова залюбовался ею. Как незаметно девчон-ки превращаются в девушек! Я никак не мог поймать того момента, когда вдруг из плоскогрудой девочки расцветает обольстительная, с манящими губами, тонкой талией девушка.

Когда мы приехали домой, мама послала меня за Бартом.

— Если он все еще на том дворе, скажи мне. Я бы не хотела, чтобы мои дети беспокоили старую отшельницу, хотя, видит Бог, мне бы не хотелось, чтобы и она беспокоила меня, влезая на эту лестницу.

Зовя вслух по имени, влезая на деревья, заглядывая под кусты, я наконец нашел Барта в старом сарае, который в прежние времена называли «флигель для экипажей». Теперь там стояли пустые стойла, и в одном из них на грязном сене возлежал Барт. Но я не поверил своим глазам: вместе с ним был щенок сенбернара. Он был ростом с Барта. Ho я сразу понял, что это всего лишь щенок, потому что он уморительно, по-щенячьи взбрыкивал и повизгивал.

В руках у Барта был кнут. Он бросил его наземь и закричал:

— Перестань прыгать, Эппл! Пони перепрыгивают только через барьеры. Поэтому ешь-ка лучше сено, а то завтра я тебе не дам свежего сена.

— Барт! — тихо позвал я и улыбнулся, так он подпрыгнул. — Собаки не едят сено.

— Уходи! Убирайся! — Он вспыхнул глазами и лицом. — Тебе здесь нечего делать!

— Тебе тоже!

— Уходи отсюда, — почти рыдал Барт, швыряя кнут хватая в охапку огромного щенка. — Это моя собака; это вовсе не собака, а пони; я учу ее быть и щенком, и пони. И не смейся, и не вздумай назвать меня сумасшедшим.

У меня комок встал в горле от жалости к нему.

— Я и не думаю, что ты сумасшедший.

Мне действительно было неудобно, что у меня всегда лучше получалось с животными, чем у него. Было такое впечатление, что все они знали, что он станет наступать им на хвосты и спотыкаться о них. Честно говоря, и я бы не чувствовал себя в безопасности, лежа на полу, когда поблизости был Барт.

— Кто подарил тебе щенка?

— Бабушка, — гордо ответил Барт. — Она любит меня, Джори, даже больше, чем мама. И уж точно больше, чем твоя старая мадам Мариша любит тебя!

Так всегда: как только я по-человечески отнесусь к нему, как он вознаградит меня оплеухой, чтобы пожалеть о том, что был с ним добрым.

Я не стал

гладить щенка, хотя он подлизывался ко мне. Я оставил Барта с его собственностью: может быть, наконец, Барт успокоится.

Когда мы шли домой, Барт счастливо улыбался.

— Ты не сердишься на меня? — спрашивал он.

— Конечно, нет.

— Ты не скажешь маме и папе? Пожалуйста, это очень важно: ничего им не говори.

Я не любил ничего скрывать от родителей, но Барт так просил, а потом: что дурного в том, если старая леди дала Барту несколько подарков и щенка впридачу? Это сделало его счастливым, и он чувствует, что его любят

В кухне Эмма кормила Синди с ложечки. Синди была разодета мамой в голубые панталончики и белую кофточку с вышивкой. Мама сама сделала эту вышивку. Волосы Синди были тщательно расчесаны, и на макушке голубой лентой был подвязан хвостик. Она была такая чистенькая, хорошенькая, что хотелось обнять ее, но я только улыбнулся. Я хорошо знал, что демонстрировать свои чувства при ревнивости Барта нельзя. Странно, но Синди очень полюбила именно Барта. Может быть оттого, что он был немногим старше ее.

Мой братец с размаху бросился в кресло, так что оно едва не перевернулось. Эмма нахмурилась и сказала:

— Пойди вымой свои руки и лицо, Барт, если хочешь обедать за моим столом.

— Это не твой стол!

И Барт пошел в ванную. По пути он специально вытер грязные руки о стены, чтобы оставить следы.

— Барт! Прекрати пачкать стены! — строго сказала Эмма.

— Не ее стены, — пробормотал Барт.

Он мыл руки целую вечность, а когда пришел, то вымытыми оказались лишь кисти рук. Он с отвращением взглянул на сэндвичи и суп, приготовленный Эммой.

— Ешь, Барт, или ты истаешь совсем, — сказала Эмма.

Я уже съел две тарелки овощного супа и доедал второй сэндвич, а Барт едва сжевал половину сэндвича и не притронулся к супу вообще.

— Как вам нравится ваша сестренка? — спросила Эмма, вытирая рот Синди и снимая с нее испачканную салфетку. — Разве не кукла?

— Она очень хорошенькая, — ответил я.

— Синди — никакая нам не сестренка! — взвился Барт. — Просто слюнявая малышка, которую никто, кроме мамы, не желал!

— Бартоломью Уинслоу, — строго проговорила Эмма, — не смей больше говорить в таком тоне. Синди — чудесная девочка, и она так похожа на вашу маму, будто действительно ее дочь.

Барт продолжал хмуриться на Синди, на меня, на Эмму, даже на стену.

— Ненавижу белые волосы и красные губы, которые вечно мокрые, — пробормотал он и высунул язык. Синди засмеялась. — Если бы мама так не кружилась вокруг нее, не завивала ей волосы и не покупала бы ей новые вещи, она была бы уродкой.

— Наша Синди никогда не будет уродкой, — проговорила с восхищением Эмма.

Она поцеловала Синди, и Барт еще сильнее нахмурился.

Я со страхом ждал, что еще вытворит Барт. Каждое утро я просыпался и думал о своем брате, который становился все более и более странным. А я любил его, я любил и родителей, и даже Синди. Я знал, что надо защитить всех от грозящей нам напасти, но от чего?