Слом

Моричева Наталия

На девушку почти не обратили внимания, лишь несколько лежащих недалеко посмотрели мутным взглядом, вряд ли поняв, кто их навестил. Катя очнулась от нахлынувшего ужаса и, сдерживая тошноту, пошла по рядам. Она опускалась рядом с больными, убирала волосы с их лиц, чувствовала, как их колотит озноб и как сжигает жар. Девушка прошла зал насквозь, заглянула в противоположные двери и не обнаружила там ничего, кроме коридора, в который выходили закрытые двери. В покрывшей пол пыли вглубь дома тянулась тропинка. Воздуха не хватало, начинала кружиться голова. Катя сама не поняла, как смогла выбраться обратно, просто обнаружила себя сидящей на ступеньке злополучного крыльца, жадно глотающей прохладный утренний воздух и бездумно

смотрящей вверх.

— Катя, ты их спасёшь? О тебе столько чудес рассказывают... — тихий голос заставил вернуться на землю и посмотреть пустым взглядом в сторону окликнувшей. Говорила немолодая женщина, ссутулившаяся, с обильной сединой в волосах и сеткой морщин на лице. Она замерла, отчаянно надеясь и не смея поверить в чудо.

— Я не врач, — Катя проглотила ком в горле, быстро обернулась на окна залы. «А ведь у них тоже у каждого может быть и свой Ратира, и свой Кархи» пронеслось у неё в голове, пока она молчала. Поэтому после небольшой паузы она с тяжелым вдохом закончила ответ. — Я не врач, но постараюсь облегчить им оставшиеся дни.

— Что тебе для этого надо? — спросил мужчина из толпы.

— Несколько помощников, теплую воду, чистые тряпки, утварь, а там посмотрим, — Катя встала в полный рост и посмотрела по очереди в глаза собравшимся. Люди отводили взгляды, и девушка вернулась в дом.

В этот раз она придержала дыхание, боясь, что снова закружится голова. Девушка решительно вошла в зал и направилась к коридору. Мальчик, разносивший воду, покачнулся и начал падать, когда Катя проходила рядом, и ей пришлось напрячь все силы, чтобы поддерживая его, проводить до стены. Она оставила его там и осмотрела остальную часть дома.

Комнаты стояли пустые, но сквозь слой пыли просвечивала былая роскошь. В конце коридора обнаружилась кухня с заброшенными плитами, под чёрным потолком и лесенкой вниз, в подпол, откуда тянуло гнилью и сыростью. Тут же стояла бочка с тухлой водой, которой, похоже, и подчивал заболевших подросток. Отсюда же можно было выйти в крошечный дворик, окруженный забором и неухоженными вьюнами с пожелтевшими листьями. Дом стоял заброшенным много лет до того, как его превратили в лазарет.

А в зале, когда туда вернулась Катя, возле входа со стороны улицы, уже топтались, настороженно оглядываясь, люди — мужчины и женщины. Все не молодые, но ещё и не старые. Когда они увидели вернувшуюся Катю, то мгновенно приободрились, присобрались и половчее перехватили принесённые с собой свёртки.

— Хорошо, что вы пришли. У нас много работы, идите за мной, — вместо приветствия спокойно скомандовала она.

Под её руководством две женщины начали проветривать и мыть пустующие комнаты, другие дамы принялись оживлять кухню, а мужчины отмыли бочку и натаскали в неё свежей воды. Мужчины же сделали на скорую руку небольшой помосток посреди дворика и отгородили его грязными одеялами, снятыми с больных.

Как только с первыми приготовлениями было покончено, во внутренний двор вынесли подростка, поставили в закуток, раздели догола и, пока мужчины поддерживали его под руки, Катя, краснея и отводя глаза, скомканной тряпкой, тёплой водой и мылом смывала с чужого тела грязь и пот, как могла выполаскивала короткие слипшиеся волосы. И скоро парнишку понесли обратно в дом, в чистую, проветренную комнату.

— Жаль, нет водки, — задумчиво проговорила Катя, глядя на дверь, из которой скоро вынесут следующего больного.

— А что это такое? — поинтересовался вливающий ковш кипятка в таз с водой мужчина. Он, наверное, был самым молодым из пришедших помогать.

— Как бы объяснить... Что-то типа очень крепкого вина без вкуса, цвета и почти без запаха. Такое, которое язык жжет, — Катя машинально пересобирала выполосканную тряпку. — Не знаю, как объяснить, не пила сама.

А лучше вообще спирт. То есть такое крепкое вино, чтоб горело.

— А, у травников можно поспрошать. Они на чем-то похожем травки настаивают.

— Сможете достать? — оживилась девушка.

— Да запросто, если юродивая просит, принесём, — обрадовался мужчина.

Разговор оборвался, во дворе появились женщины с ворохом одеял и мужчины с больным, кому эти тряпки и принадлежали. И передышка закончилась — вещи приводили в порядок, прохлопывали, часть откладывали кучу, чтоб перестирать, а хворого мыли.

Скоро Катя перестала отводить глаза и краснеть — люди стали не мужчинами и женщинами, а просто телами, которые нужно вымыть. Нудная, тяжелая работа не оставляла времени и сил на лишние мысли. Рук не хватало, хоть им и помогали всем миром, передавая через кухонное окно дрова, еду, глиняные кружки и миски, интересуясь, чем ещё могут подсобить богоугодному делу. Катя прикинула и попросила чистые простыни и свежие одеяла по счёту больных, свечи, лампы или фонари. И всё это ей принесли!

К вечерним сумеркам все больные, которых оказалось несколько десятков, — Катя сбилась на пятьдесят третьем, — были устроены в свежих комнатах, им оставили только по одному одеялу, положили по мокрой тряпке на лоб и рядом поставили кружки с чистой водой. Люди больше не производили такого же тяжелого впечатления, как утром, некоторые из них даже ненадолго приходили в себя и благодарно улыбались, когда их кормили жидким супом.

Зал, в котором до этого был лазарет, пока закрыли — сил вычищать оттуда грязь не было уже ни у кого, да и тела двух умерших оставили до утра. Здоровые люди заняли последнюю оставшуюся комнатку возле кухни, распределились по сменам и Катя мгновенно уснула, а дежурные обходили комнаты. Они поили каждого, меняли компрессы на свежие, помогали выйти по надобности. А ближе к утру в кухню ввалился радостный мужчина, тот самый, с которым днём обсуждали спирт, и, довольный, потрясал запечатанным кувшином с узким горлышком.

— Нашел! Нашел!

И вновь закипела работа. Зевая, люди обтирали разведенным спиртом страдающих от жара. И почти сразу страдальцы прекращали бредить и забывались спокойным сном.

Дни, последовавшие за первым, сливались в один однообразный кошмар: люди мыли, проветривали, обтирали, поили, стирали и полоскали, падали в сон на несколько часов и снова включались в работу.

А через неделю первый больной выздоровел. Он очень сильно ослаб, но жара больше не было, и потихоньку его переставали кормить супами и начали давать каши. За ним последовали и другие. Увы, но почти каждый день кого-то приходилось отправлять хоронить. И сил радоваться пошедшим на поправку уже не осталось, всё, на что хватало Катю и её добровольцев — это вымученные улыбки.

Когда у последнего из подопечных прошел жар, Катя объявила, что ей пора идти дальше и поспешила покинуть город, она и так задержалась здесь слишком долго. Но её всё же уговорили задержаться ещё на день, устроили в одном из лучших гостевых домов, а утром ей подарили новые сапоги и чудесную огромную пушистую белую шаль. После чего с почётом проводили до ворот, туда, где под серым небом уже пестрел мокрый лес.

Горожане искренне думали, что она не слышала их перешептывания за её спиной вечером и утром. "Сама сбегает, а сколько ей помогать вызвавшихся в том доме так и останутся?«, «А где чудо? Ну, перемёрли не за три дня, так дольше мучатся...» и много похожих. И теперь Катя спиной чувствовала их колючие взгляды и спешила поскорей скрыться из виду. Только новые сапоги были совсем не похожи на её прошлую обувку с мягкой подошвой, они скорей напоминали тяжелые досочки-копытца, неудобные, жесткие. Поэтому идти приходилось медленно, завернувшись в подаренную шаль и хоть так немного отгородиться от давления справедливого осуждения.