Слоны Ганнибала
Шрифт:
Алорк передал старейшинам условия Ганнибала. Каждое его слово было слышно на площади. Сагунтийцы начали расходиться, но вот они вернулись снова. В руках у них какие-то свертки, хворост, обломки мебели. Они бросают все это в одно место. На площади вырос холм. Кто-то поднес к нему факел. Вспыхнул костер. Одни бросались в его пламя. Другие обнимали жен, брали на руки детей, осыпали их последними поцелуями, перед тем как убить. Третьи раздирали свои одежды и сами подставляли грудь под меч. Алорк закрыл лицо руками. Ужас наполнил все его существо.
Карфагеняне, не дождавшись возвращения Алорка, приготовились к бою. Но город, казалось, вымер. Не видя никого из врагов, не встретив сопротивления, они не могли понять, что произошло. То там, то здесь поднимались столбы дыма. На улицах лежали окровавленные тела мужчин и женщин. Сагунтийцы предпочли смерть рабству.
ДУКАРИОН
После
С восторгом отзывались посланцы о достоинствах земли италийских галлов, о невероятном изобилии ее плодов. По их словам, медимн [33] ячменя стоил там два обола [34] , а медимн пшеницы — четыре обола. На полях, не знающих недостатка влаги, гречиха и просо давали невиданный урожай. В дубовый лесах паслись огромные стада свиней, а на сочных горных лугах бродило бесчисленное множество коз, овец и лошадей. Холмистые и низменные местности были густо населены галльским племенами — бойями, инсубрами. Это рослые и красивые люди. Сердца их переполнены ненавистью к Риму, и они готовы оказать карфагенской армии помощь людьми и припасами.
33
мера сыпучих и жидких тел: около 50 литров
34
обол — мелкая монета
Послы привели с собой проводника, инсубра Дукариона, в прошлом римского раба. Это был человек лет двадцати пяти, почти ровесник Ганнибала, голубоглазый, со светлыми волосами, с правильными чертами лица. Дукарион питал фанатическую ненависть к Риму, и это создавало какую-то особую близость между ним и Ганнибалом. К тому же Дукарион немало повидал на своем веку и мог рассказать о Риме и подвластных ему народах.
— Расскажи, как ты стал рабом, — спросил Ганнибал.
Инсубр нахмурился:
— Когда римляне разбили наше войско у Адды, они ворвались в нашу деревню [35] . Они сожгли хижины. Мать с сестрою погибли в огне. Нас, юношей, они привязали к деревьям и били прутьями. А Гай Фламиний смеялся, видя наши мучения.
— Сам Фламиний? — воскликнул Ганнибал. Он кое-что слышал об этом человеке, который был первым управителем захваченной у Карфагена Сицилии.
— Да, это он возглавлял римский легион, занявший наше селение.
— Расскажи, какой он, Фламиний.
35
битва у реки Адды, где были разбиты инсубры, произошла в 223 году до н.э.
Инсубр пожал плечами, удивившись, почему могущественного полководца заинтересовал римлянин, бывший теперь частным лицом.
— Он выше тебя ростом и старше, бреет бороду, как все римляне, ходит быстро, глаза у него серые, смеется, широко открыв рот.
— Боюсь, что по твоему описанию я не узнаю Фламиния, даже если встречусь с ним лицом к лицу. У большинства римлян серые глаза, и мало ли кто смеется с широко открытым ртом. А ты не знаешь, знатного ли он рода?
— Я слышал, что власть ему принесла не слава предков, а любовь римской толпы. Он разделил наши земли между плебеями. Дорога к морю по их настоянию названа его именем [36] . А потом он построил в Риме новый цирк, также получивший его имя.
36
Фламиниева дорога, сооруженная в 220 году до н.э., соединяла два моря, Тирренское и Адриатическое, и частично проходила по землям инсубров
Ганнибал молча кивал головой. Галерея римлян, созданная в его воображении, пополнилась новым портретом. Гай Фламиний занял место рядом с Квинтом Фабием, потому что их родовые имена начинались с одной буквы. Но как они не похожи, эти двое, на «фэ». Фабий — осторожный и медлительный, Фламиний — быстрый, горячий, с острым умом. Баловень судьбы. Успех вскружил ему голову.
— Извини, что я прервал твой рассказ, — молвил Ганнибал, отвлекшись от своих мыслей. — Что стало с тобой потом?
— В цепях нас привезли в Рим.
37
Сатурналии — римский праздник, во время которого рабы как бы менялись положением с господами
Может быть, эта бесчеловечность и спасла нас. Три дня мы прятались в зарослях, обращаясь с мольбой каждый на своем языке, каждый к своим богам. Но просили мы об одном, и боги вняли нашим молитвам. Ночью мы незаметно проникли на корабль с зерном, не зная, куда он плывет. Мы пробрались в трюм и лежали тихо, как мыши. Теперь нас уже мучил не голод, а жажда. На четвертые сутки плавания мы готовы были выдать себя за глоток воды. Но жажда свободы была сильнее. Не знаю, сколько еще прошло дней. Сквозь забытье я услышал, как заскребла якорная цепь и плеснул якорь. Выгружали зерно. Это было спасение. От рабов-грузчиков я узнал, что нахожусь в Массалии. Рабы принесли мен воды. Моим товарищам по бегству вода была не нужна. Они были слабее меня. Их убила жажда. Из Массалии я направился к Альпам. Через неделю я был среди своих. Я рассказал о том, как со мной обращались римляне, показал им рубцы на своей спине. Сердца моих родичей зажглись гневом. Они мне обещали, что будут мстить римлянам. Когда к нам прибыли твои послы, родичи сказали мне: «Иди с этими чужеземцами и приведи в наши земли их войско. Самим с римлянами нам не справиться».
Ганнибал с интересом слушал Дукариона. Он видел в нем первого подданного великой западной державы, столицей которой он сделает Рим. Нет, он не вернется в Карфаген, где его будут стеснять на каждом шагу. Он станет повелителем всех этих обиженных и недовольных Римом людей. И его держава будет такой же разноплеменной, как войско.
ГАДЕС
Распустив воинов-иберов по домам, чтобы с наступлением весны они снова собрались в Новом Карфагене, полководец отправился в Гадес принести обет Господину Мелькарту. В Гадесе Ганнибал должен был встретиться и с Магоном.
Огромные волны подкатывались к скале, составлявшей подножие храма Мелькарта, и с грохотом разбивалась. Снова и снова катились валы, как разъяренные упорством врага, обезумевшие воины, брошенные на приступ невидимым полководцем. Его непреклонная воля обрекала их на смерть и забвение, превращала в водяную пыль, но на их место становились все новые и новые бойцы с изогнутыми щитами и острыми копьями. Снова и снова катились волны.
Это прекрасное, неповторимое зрелище рождало необычные мысли. «Война, всюду война! — шептал Ганнибал. Он ощутил привкус соли, словно прижался к лицу матери и ее слезы высохли у него на губах. — Океан воюет с берегом, берег — с ветром, племя идет на племя, а кто я в этой войне? Всесильный полководец или игрушка в руках могущественных сил? Властен ли я над войной, которая началась до моего рождения и будет после меня? Пусть мне захочется бросить войско и бежать в степи к Масиниссе, жить в мапалии и охотиться на диких коз. Прекратится ли война, виновником которой считают меня, Ганнибала? Распустят ли римляне свои легионы и потопят флот, откажутся ли рабби от иберийских рудников, приносящих им баснословные доходы? Нет! Тысячу раз нет! На мое место станет другой, мой брат Газдрубал или Ганнон. И все равно будет война. Снова и снова будут катиться волны и рассыпаться в водяную пыль. И, если я бессилен перед потоком событий так же, как эта волна не может остановиться или повернуть вспять, значит, есть что-то, что сталкивает волны с камнями и племена с племенами. И это что-то мы называем Мелькартом, воздвигаем ему храмы и алтари, приносим жертвы».