Слуга Империи
Шрифт:
Кевин чувствовал, как слезы подступают у него к глазам. Мужество двух смельчаков произвело впечатление даже на Люджана.
– Такую отвагу не часто встретишь, - сказал он.
В ответе Кевина звучала гордость, смешанная с горечью:
– Мои земляки умеют смотреть смерти в лицо.
Харулт почувствовал укол в спину. Он напрягся, сделал рывок - и скинул с себя сети, которые отлетели, закручиваясь, словно лопнувшая струна. Хвост хлестнул по песку с такой силой, что один из удальцов не удержался, пролетел по воздуху и ударился о землю, слишком ошеломленный, чтобы попытаться
Харулт разъярился не на шутку. Он вертелся на месте, щелкал челюстями, молотил лапами, но его удары каждый раз приходились на несколько дюймов от цели, потому что мидкемиец продолжал взбираться все выше и выше.
Гул одобрения прокатился по ярусам стадиона. Человек неуклонно продвигался вперед, хотя его швыряло и подбрасывало, как обезьяну на ветке, колеблемой ураганом. Он достиг сустава над задними ногами и по самую рукоять всадил клинок в спину гигантского монстра.
Обе задние ноги резко подогнулись; человеку удалось удержаться лишь ценой огромных усилий. Зверь содрогался и корчился от боли и лютой злобы; он крутил шеей, пытаясь укусить своего мучителя, но для этого его массивному телу не хватало гибкости.
Человек с трудом выдернул свое оружие из пробитой кости и шкуры. Харулт ревел и дергался, и бесполезные конечности взрывали в песке глубокие борозды. Человек держался крепко и дюйм за дюймом приближался к следующему сочленению хребта. Он снова вонзил нож между позвонками и наконец перерубил хребет. Средняя пара лап тут же обмякла.
Люди на земле поспешили ослепить и отвлечь парализованного монстра, чтобы дать своему товарищу возможность благополучно спрыгнуть на песок, после чего отступили от поверженного хищника и дождались, когда его судороги замедлились и в конце концов прекратились совсем.
Толпа восторженно вопила, и Люджан не скрывал восхищения. Словно забыв на мгновение, что обращается к рабу, он сказал:
– До сих пор ни одного харулта не удавалось прикончить со столь малыми потерями. Обычно гибнет по крайней мере в пять раз больше воинов. Твои соотечественники снискали себе высокую честь.
Кевин уже не сдерживал слез. Хотя все эти люди были ему не знакомы, он сердцем чувствовал свою близость к каждому из них. Он понимал, что они не испытывали ни малейшего удовольствия или гордости от своего подвига: то, в чем цурани видят дело чести, для его земляков было просто делом выживания.
По их щекам тоже струились слезы. Усталые от изнеможения, одинокие в чуждом мире и сознающие, что им, возможно, никогда больше не доведется вновь увидеть свой дом, мидкемийцы покинули арену, на которую погонщики вывели несколько упряжек нидр, чтобы вытащить тушу харулта; грабельщики и рабы со скребками позаботились о том, чтобы никакие следы на песке не напоминали о кровавой драме.
Внезапно сообразив, что он привлек к себе внимание Мары, Кевин постарался взять себя в руки и принять более уместный вид. Хотя правящей госпоже и не подобало выказывать
– Можно ли считать, что мы отбыли здесь сколько положено и теперь можем уйти?
Аракаси метнул на Кевина предостерегающий взгляд: никто не должен был и мысли допустить такой, что властительница не находит удовольствия в жестоких кровопролитных игрищах.
– Я бы многое отдал, чтобы иметь возможность сказать "да", госпожа, но если ты покинешь свою ложу раньше, чем начнут сниматься с мест твои враги...
Мара ответила легчайшим кивком и обратила лицо к арене. И уже одно то, что она вынуждена все это терпеть только для вида, привело Кевина в. гнев. Забыв обо всех правилах приличия, он прошептал:
– Никогда мне не понять ваши игры...
Его протест потонул в громовых звуках труб. Работники, наводившие порядок на песчаном поле, умчались. Распахнулась еще одна дверь, и на арену вытолкнули десяток воинов в причудливом боевом облачении. Их запястья защищали широкие кожаные браслеты с шипами; над тюрбанами колыхались разноцветные плюмажи. Они прошли к центру арены с таким видом, как будто для них вообще не существовало публики на трибунах, ради развлечения которой они и были сюда доставлены.
Они остановились в спокойных и уверенных позах, не выпуская из рук щитов и мечей.
Кевину доводилось слышать рассказы о гордых обитателях дальневосточных гор. Они были единственными, кто сумел нанести поражение могучей Империи, но были вынуждены заключить навязанное им перемирие за несколько лет до вторжения Цурануани в Мидкемию.
Снова зазвучали трубы, и глашатай объявил:
– Поскольку эти солдаты из Турильской Конфедерации нарушили мирный договор с Империей, нападая на солдат императора, они отвергнуты собственным народом, объявлены вне закона и подлежат смертной казни. Они будут сражаться против пленников из мира Мидкемии. Бой кончится, когда на арене останется только один, способный держаться на ногах.
Трубы возвестили начало схватки. Распахнулись двери в конце арены, и тут уж не смолчал Люджан:
– О чем, интересно, думал главный распорядитель игр? Люди из Турила не станут сражаться друг против друга, если перебьют всех мидкемийцев. Да они скорей испустят дух, проклиная императора, чем поднимут меч на соплеменника!
– Госпожа, - перебил Аракаси военачальника Акомы, - будь наготове. Возможно, нам придется уходить очень быстро. Если бой обернется для зрителей разочарованием, толпа может озвереть...
Поскольку зрители простого звания, согласно цуранским обычаям, заполняли места на более высоких ярусах, нежели благородные господа, в случаях вспышки насилия имперским аристократам приходилось туго, поскольку они были вынуждены пробиваться к выходу через скопище разбушевавшейся черни.
Кевину это показалось странным, но мастер тайного знания развеял его недоумение:
– Иногда эти игры пробуждают в простонародье жажду крови. В прежние времена бывали беспорядки, и кое-кто из знати не сумел спастись.