Смерть за добрые дела
Шрифт:
Коллеги считали: в ситуации нынешней выхода есть три. Выражать гражданскую позицию в соцсетях. Спиться. Или уехать.
Ни один из вариантов Диме не подходил. Тявкать перед узкой аудиторией – не его уровень.
Забываться в алкогольном угаре – совсем себя не ценить.
А бросать страну, которую считал родиной, еще больше не хотелось. Он много путешествовал и знал: кущи западные кажутся райскими, только когда ты при работе да при деньгах. Но если являешься беженцем, жизнь совсем другая. Газеты разносить (как получилось у знакомого продюсера, кто подался в Германию за лучшей долей) считается большой удачей. Но скорее придется улицы подметать или бетон месить в компании хмурых
«Хотя бы из профессии своей продажной уйди!» – подбивали фрондирующие друзья.
Но Дима придумал, как любимую «вторую древнейшую» не бросать.
Благо заслуги перед «Молодежными вестями» позволяли – выбрал собственный путь. Политики, экономики, прочих злободневных тем не касался принципиально. Но каждый день выходил к читателям с рубрикой «Несерьезные новости».
Злопыхатели говорили: чистой воды эскапизм. Зато поклонники его колонку обожали.
Хорошо, когда не состоишь в президентском пуле, не обязан посещать скучнейшие пресс-конференции и наступать на горло собственной песне. Дима описывал суперлуние. Высчитывал «Индекс шаурмы». Брал интервью у блондинки на «Мазератти», сокрушившей на своем транспорте четыре дерева. Или вон сегодня: на Московскую кольцевую (шесть полос!) явился баран. Мэрия и ГАИ новость прокомментировать не могут, а Дима целое мини-расследование провел. Сообщил читателям: беднягу везли на убой – на носу Курбан-байрам. Но животное смогло развязать путы и выпрыгнуть из грузовика. Сейчас с бараном все хорошо: его приютили зоозащитники.
Закончил заметку и подумал с грустным юмором: «Дальше падать уже некуда. Скоро начну про котиков писать».
Даже Надюха (вроде бы самая его целевая аудитория) не уставала посмеиваться над текстами про енотов, застрявших в дымоходе, или о наглых белках, что вырывали у посетителей парка орехи.
Да и главнюга – пусть Димин нейтралитет уважал – постоянно пытался подбить на расследование, на тему:
– Не обязательно ведь в политику лезть! Кто тебе мешает новый бриллиант красный [1] отыскать?!
1
См. об этом: А. и С. Литвиновы. «Отпуск на тот свет».
Но если расследование – это всегда кому-то неудобно.
Полуянов недавно рассказывал, как в ресторан (с мишленовской рекомендацией!) наведался спецназ, уложил посетителей лицами в пол. Решил, по старой памяти, копнуть глубже. Вышел в итоге на заказчика рейдерского захвата – чиновника из столичной мэрии. И тот же главнюга мигом засуетился:
– Нет, Дима, дальше не лезь. У этого ресторана много нарушений. Его абсолютно справедливо закрыли.
Спорить Полуянов не стал. Пусть будет только свой маленький мирок. Собственное тихое счастье.
В прежние вольные времена Надюшка, подруга сердечная, пресноватой казалась. А сейчас начал ценить ее преданность. Предсказуемость. Надежность.
Однако в последнее время стал примечать: что-то темнит его девочка. То врет, что в спортивном клубе (хотя явно там не была). Или с работы отпрашивается – и ему не рассказывает, куда ходила. На телефон вдруг пароль поставила – оправдалась, что за мобильный банк боится.
Мысли, что подруга налево ходит, Полуянов даже не допускал. А вот куда-то влипнуть могла. Женщины по сути своей слабы и любопытны. Обнаружил ведь – спустя немало лет после знакомства, – что его скромняжка-милашка в юные годы хорошо зажигала [2] .
2
См. об этом: А. и С. Литвиновы. «Одноклассники smerti».
Однако Диме казалось неправильным копать под гражданскую супругу. Поэтому терпеливо ждал. Тем более казалось ему по каким-то витающим в воздухе признакам, Надюшка тяготится своей тайной. И сама ему проболтается. Причем очень скоро.
Факт, что в историко-архивной библиотеке имеется привидение, признавали все, даже директор. Как иначе, если старинный особняк и в нем древние рукописи – самая ранняя аж одиннадцатого века?
Лично Надя духа-охранителя ни разу не видела. Но другим являлся – всем в разном обличии. Седобородым старцем, бледным юношей или вообще котом с пронзительным взглядом. Так что вечером, когда читатели расходились, Митрофанова всегда немного настороже. Нрав у привидения, говорили, непредсказуемый. Мог в плечо толкнуть, телефон из рук выбить.
В восемь тридцать – через полчаса после закрытия – Надя заперла зал и двинулась было к выходу. Но когда ступила на мраморную парадную лестницу (любила цокать по ней каблучками и представлять себя королевой), вдруг откуда-то сверху холодом повеяло. Прямо совсем ледяным. Очень странно. Как раз сегодня радовались с девчонками, что наконец-то деревянные, древние окна поменяли на стеклопакеты, ниоткуда не дует. Форточка, что ли, где-то распахнута? Но охранники в восемь обход делают, должны были проверить.
Сказать при выходе, чтобы еще раз посмотрели? У них и паркет старинный, и лепнина, и книги – температура ниже шестнадцати опускаться никак не может.
А холодом – Надя поежилась – тянет конкретно. Да еще – или кажется? – странные звуки добавились. То ли всхлип, то ли стон. Народу на ее втором этаже никого. Начальница отбыла в шесть, читателей Митрофанова разогнала без пятнадцати восемь. Пусто, гулко, страшновато. Но все-таки решила посмотреть сама. В конце концов, сколько уже лет в библиотеке – и еще ни разу с привидением не встречалась.
Вдруг показалось: осторожные шаги. За спиной. Остановилась. Крикнула неуверенно: «Есть кто-то здесь?» Тишина. Показалось, наверно.
Снова двинулась вверх по лестнице.
На третьем этаже два читальных зала, директорский кабинет, бухгалтерия. Свет приглушен: начальство допоздна сроду не сидит. Надя – зачем-то на цыпочках – взлетела вверх. Холодней с каждым шагом. Если это окно, то распахнуто настежь. И всхлипы все отчетливее.
Митрофанова замедлила шаг. Как раз сегодня из фондов вывели очередную порцию некондиции – книги с плесенью, вырванными страницами или совсем невостребованные. Логично вроде без сантиментов отправить на свалку, но старшее поколение вздыхало: жаль. Иные тома – тот же Ленин – многие десятки лет в историчке прожили. Может, привидение их оплакивает и сейчас врежет ей? За то, что в ящики складывала никому больше не нужных писателей из соцлагеря и пособия по философии марксизма?
«Фу, Митрофанова, что за дичь тебе в голову лезет?» – оборвала себя. И решительно двинулась на всхлипы.
Божечки мои! Огромное окно в холле между читальными залами распахнуто настежь. А на подоконнике – к ней спиной, ногами наружу – сидит женщина. В кофточке, хотя на дворе холодина: бабьего лета в этом году не получилось. Третий высокий этаж старинного здания. Высота – метров пятнадцать минимум.
Свет тусклый, только дежурные лампочки.
– Эй, – вскрикнула Надя, – ты что там делаешь?