Смертельные враги

Зевако Мишель

– Бери! Вернешь мне, когда все будет закончено.

Центурион взял лист с абсолютно безразличным видом, однако если бы Красная борода смог различить торжествующий блеск в глазах своего приближенного, он, без сомнения, в тот же миг вырвал бы у него из рук грозный документ.

Но Красная борода ничего не заметил. Он знал лишь одно: скоро он отомстит Пардальяну и, следовательно, восстановит свой пошатнувшийся – как он считал – авторитет.

Центурион запрятал драгоценный пергамент под нищенские лохмотья и сказал, направляясь к двери:

– До скорой встречи,

кузен. Я не могу терять ни минуты, а мне еще нужно пойти переодеться.

Центурион уже открыл дверь, когда Красная борода прошептал с робостью, странной у такого исполина:

– Христофор!..

Центурион выжидательно обернулся. Однако видя, что Красная борода, чрезвычайно смущенный, никак не решится заговорить, он внезапно обратился к нему с той фамильярностью, которую позволял себе только наедине:

– Время дорого, этот человек может от нас удрать. Ну-ка, выкладывайте, что там у вас, но только поскорее...

– Эта девушка... – пробормотал исполин, покраснев.

– Жиральда?.. Так вот где у вас свербит, – лукаво усмехнулся Центурион.

Не поддержав шутку, Красная борода продолжал:

– Не мог бы ты... если представится случай... одним ударом покончить с двумя делами сразу?..

– Попытаюсь, – ответил Центурион с циничной улыбкой, – но только если девушка еще в трактире... а иначе – сами понимаете: кто за двумя зайцами погонится, рискует не поймать ни одного.

– А если она все-таки там? – настаивал Красная борода.

– Если она там, я сделаю все, что в моих силах, и, может быть, мне посчастливится больше, чем в прошлый раз.

_ Ты – добрый родственник, Христофор, – сказал Красная борода, и лицо его засияло.

После чего он проговорил с выражением дикой, неистовой страсти:

– Если тебе это удастся, если ты доставишь мне эту девушку, проси у меня все, что захочешь!..

– Уж я не забуду это обещание, будь спокоен, – еле слышно буркнул Центурион. А вслух сказал:

– Я стану действовать так, чтобы удовлетворить одновременно и вашу ненависть, и вашу любовь.

С этими словами он скрылся.

Глава 19

УЖИН

Центурион поспешил выйти из дворца. Доблестный дон Христофор ликовал. Ласково поглаживая скрытый под лохмотьями незаполненный лист, только что вырванный им у простодушного великана, он то и дело повторял, словно желая убедить себя самого в том, что еще совсем недавно казалось ему немыслимым:

– Богач! Я богач!.. Наконец-то! Теперь я смогу расправить крылья и показать, на что я способен!

Когда он переходил Дворцовую площадь, предаваясь своим волшебным мечтам (что, однако, не мешало ему настороженно оглядываться), перед ним, внезапно выскользнув из-за колонны, возникла тень. Центурион остановился и спросил чуть слышно:

– Ну? Что он?

– На него напали четверо дворян почти у дверей трактира. Он обратил всех их в бегство.

– В одиночку? – спросил Центурион с недоверчивым видом.

– К нему подоспела помощь.

– Кто?

– Эль Тореро.

– А сейчас?

– Он

только что сел за стол вместе с Эль Тореро и каким-то верзилой, которого он называет Сервантес.

– Отлично! Я его знаю.

– Они будут там обжираться не меньше часа.

– Все идет прекрасно. Возвращайся на свой пост, и если появится что-то новое, предупреди меня – я буду в доме у кипарисов.

Тень немедленно исчезла.

Центурион, потирая руки в безумном ликовании, продолжал свой путь в ночи и вскоре вышел на берег реки.

В нескольких десятках туазов от Гвадалквивира, в пустынном месте скрывался одиноко стоящий дом довольно красивого вида, окруженный небольшой рощицей из пальмовых, апельсиновых и лимонных деревьев и благоухающим цветником. Эта первая линия цветов и зелени была опоясана двумя рядами гигантских кипарисов; они вздымали ввысь свои мрачные, непроницаемые кроны словно плотную завесу, предназначенную стать преградой для нескромного любопытства редких прохожих, забредших в этот укромный уголок. Кипарисы же были окружены довольно высокой стеной, ограждавшей таинственное жилище и оберегавшей его от всякого непрошеного вторжения.

Центурион направился прямо к калитке, видневшейся в стене с противоположной от реки стороны. На его условный стук калитка немедленно отворилась. Он прошел по саду как человек, который знает дорогу, обогнул дом, и, взойдя по ступенькам монументального крыльца, оказался в просторном и роскошном вестибюле. Четверо лакеев, одетых в неяркие ливреи со строгой отделкой, казалось стояли здесь на часах, ожидая бакалавра-головореза, ибо, не проронив ни слова, один из них приподнял тяжелую бархатную портьеру и провел Христофора в кабинет, меблированный с неслыханной роскошью и великолепием.

По-видимому, Центурион попадал в этот кабинет не впервые – едва бросив рассеянный, привычный взор на окружающее его богатство, он остался стоять посреди комнаты, погруженный, судя по улыбке, которая мелькала на его тонких губах, в весьма приятные мысли.

Внезапно из-за прекрасной парчовой портьеры, приподнятой невидимой рукой, возникло белое видение; медленной, величественной поступью оно направилось к нему.

Это была Фауста.

Центурион согнулся в поклоне, чрезвычайно похожем на коленопреклонение, а затем, наполовину выпрямившись, стал почтительно дожидаться разрешения заговорить.

– Говорите, мэтр Центурион, – произнесла Фауста своим мелодичным голосом, словно не замечая странного костюма дона Христофора.

– Сударыня, – сказал Центурион, по-прежнему согбенный, – я получил подписанный лист.

– Давайте его сюда, – проговорила Фауста, не выказывая ни малейшего волнения.

Центурион протянул ей пергамент, доверенный ему Красной бородой.

Фауста взяла его, внимательно осмотрела и долго сидела, задумавшись. Наконец она сложила пергамент, спрятала его у себя на груди и все с той же невозмутимостью медленной поступью подошла к столу; сев, она написала на другом пергаменте несколько строчек своим тонким почерком, а потом протянула его дону Христофору со словами: