Смейся, Принцесса!
Шрифт:
– Ну, здравствуй, беженка, – произнесла она, посмотрев на меня с улыбкой. – Я знаю, в таких историях всегда виноваты мужчины, признавайся, что произошло?
– Здравствуйте, – ответила я и вздохнула.
– Прошу тебя, – протянула Симка, – не мучай Настю вопросами. Мы же договаривались. Дело вовсе не в мужчине, а…
– Да-да, – перебила Мария Ильинична, – помню, что ты мне рассказывала, но позволь, я останусь при своем мнении. Уверена, в этой истории не обошлось без рокового красавца.
Симка толкнула меня в бок, мол, не обращай внимания, сняла куртку и повесила ее на крючок. Из комнаты
– Максимилиан и Кристофер, – представила своих любимцев Мария Ильинична.
– Анастасия Ланье, – представилась я.
– Они добрые, – сообщила Симка.
Трехкомнатную квартиру Марии Ильиничны нельзя было назвать большой и просторной. Маленькие комнаты, старая массивная мебель, узбекские ковры, огромное количество всевозможных горшков с цветами, перегородки и бархатные шторы скрадывали пространство и уменьшали свет. Пахло цветами и восточными пряностями. Симка говорила, что Мария Ильинична уже много лет отказывается менять жилплощадь на более просторную, а также не разрешает трогать ее мебель. «Отец сто раз предлагал, но она ни в какую. И меня это радует, здесь прошло мое детство».
У Марии Ильиничны часто болели суставы, но она все же оставалась «бодрой женщиной с устойчивой жизненной позицией», так она говорила о себе. Ее подтянутость объяснялась просто – прабабушка Симки в молодости была балериной, долго преподавала и лишь в семьдесят лет «решила пожить для себя»: «Мои дорогие, на свете слишком много мужчин, а я уже не в том возрасте, чтобы игнорировать этот факт. Так можно ничего не успеть!» Она шутила и при этом оставалась верна своему доктору филологических наук.
Я чувствовала себя неловко из-за того, что вторглась в жизнь Марии Ильиничны, и надеялась найти работу и снять комнату. «Расслабься, – улыбнулась Симка. – Бабушка сказала, что ты ей очень понравилась». Свою прабабушку она называла и считала бабушкой, потому что именно Мария Ильинична возилась с ней в детстве и сейчас была как подруга.
Моя комната – небольшая и уютная – после холодных хором дома Ланье показалась самой лучшей на свете. Пропитавшись поддержкой Симки, проводив ее до остановки, пообещав держаться, выпив чаю с Марией Ильиничной, я разобрала сумку и наконец-то позволила себе слезы. Я плакала тихо, сотрясаясь всем телом, разрезая ночь с Климом на мелкие кусочки, в душе кружили такие непокой, стыд и злость, каких еще никогда не было. И утешала я себя только тем, что больше никогда, никогда не увижу Шелаева. Мы просто нигде уже не могли пересечься, я собиралась жить просто и скромно, без ресторанов с огромными зеркалами в золоченых рамах, без больших напольных ваз с метровыми розами, без меню с блюдами из морепродуктов и прочего, прочего, прочего.
– Мы больше не встретимся, – проговорила я вслух и с удовлетворением отметила, что сердце бьется ровно. Но потом я все же подскочила и принялась метаться по комнате, прогоняя настойчивый образ Клима. – Мы больше не встретимся… это хорошо… теперь неважно, что он думает обо мне… я начну новую жизнь… А как же портрет мамы?
Мобильник загудел, я подошла к столу и взяла его – звонил Матвеев. Сейчас я не была готова к общению с кем-либо, но все же ответила.
– Добрый
– Здравствуйте.
– Я хотел узнать, понравился ли вам и Симе вечер. Вчера…
– Я ушла из дома Ланье, – перебила я Матвеева, выдвинула стул и села. Подперла щеку кулаком и уставилась в окно – на провода и макушки деревьев. Максим звонил не случайно и не из вежливости, он понимал, что вчера произошло, беспокоился и желал убедиться, что у меня все в порядке. Не было никакого смысла скрывать от него правду, тем более что мне стало гораздо легче, когда я услышала ровный голос Матвеева.
– Вы собираетесь возвращаться? – после непродолжительного молчания спросил он.
– Нет. Попробую начать новую жизнь.
– Где вы сейчас находитесь?
– У друзей.
Матвеев не произнес лишних слов. Конечно, он не был человеком, который начал бы охать и восклицать: «Как же так!», «Зачем?» и так далее. Максим всегда уважительно относился ко мне, и я назвала бы его умным, справедливым, честным и… вообще очень хорошим.
– Я бы хотел с вами встретиться и поговорить. Пожалуйста, Анастасия, не отказывайте мне в этом.
– Думаю, что…
– Пожалуйста, – повторил Матвеев. – Если бы я оказался в затруднительном положении и вы бы захотели со мной увидеться, я бы согласился. Не вычеркивайте меня из жизни только потому, что вы приняли решение уйти от Эдиты Павловны.
Дипломатия Матвеева не знала границ, наверное, если бы он решил заняться политикой, то на земле все войны закончились бы разом. Заржавели бы танки и пушки, ракеты развалились на части, а количество белых голубей в небе увеличилось в сто тысяч раз.
– Я на Остоженке.
– Назовите номер дома, и я приеду.
Матвеева я ждала на улице – взволнованно и нетерпеливо, увы, я не могла подбежать к нему, уткнуться в грудь, разрыдаться и почувствовать облегчение. Но все же я нуждалась в присутствии Максима, возможно, мне не хватало его спокойствия, уверенности, понимания, терпения, сдержанности… Всего того, из чего он, собственно, и состоял. Я была уверена: Максим не станет задавать неприятных вопросов, не завалит советами и не выплеснет на меня ту жалость, от которой всегда плохо.
Когда Матвеев приехал, я подошла к его машине, открыла дверцу и села. Руки сразу стали мешать, я сцепила их накрепко и опустила на колени.
– Как вы устроились?
– Очень даже хорошо, – ответила я. – Пока поживу здесь, а дальше видно будет.
– Эдита Павловна знает о вашем решении?
– Я оставила записку.
– Настя, – Матвеев повернулся ко мне, осторожно расцепил мои руки и дружески сжал пальцы. – Настя, я хочу сказать… Ты совершила невозможное, невероятное, и должна быть готова к тому, что последует далее. Эдита Павловна потеряла Нину, теперь теряет тебя, с ней остались Кора, Семен и Лера. Твоя бабушка уже немолода, ей нужно кому-то передать Ювелирный дом Ланье. А теперь передать некому – рядом нет ни одного сильного и разумного человека. Эдита Павловна вернула тебя из деревни, потому что ты – ее единственный шанс, – Матвеев положил мою руку на свою ладонь и накрыл ее другой рукой. – Я обязан был тебе это объяснить, не хочу, чтобы потом ты пожалела о своем решении. Ничего, что я перешел на «ты»? – Он улыбнулся.