Смейся, Принцесса!
Шрифт:
Клим отошел, взял телефон и вызвал такси – он отпускал меня без лишних слов и проволочек, так о чем же я сожалела, что стало ударом для меня? Почему этот удар случился? Почему я не в состоянии заставить себя посмотреть в глаза Климу? И почему так нестерпимо больно и стыдно, и сердце разрывается на куски?
Я пыталась понять саму себя, пока ждала машину, и не понимала… Я приехала отомстить, я знала о существовании Елизаветы Акимовой, у меня не было никакого права упрекать Шелаева за то, что в его жизни есть женщина… Он взрослый, я взрослая – все по-честному и на озвученных условиях. Мы никогда не испытывали друг к другу
Мы стояли около подъезда и ждали машину. Я – рядом со скамейкой, Клим немного левее, засунув руки в карманы брюк. Его лицо выражало спокойствие, но морщина на лбу так и не разгладилась.
Пожалуй, я была благодарна Климу за то, что он молчит, и я ненавидела его за то, что случилось… Наверное, если бы я подошла к нему и начала дубасить кулаками в грудь, мне стало бы легче. Да, точно, мне стало бы во много раз легче!
Вернувшись в дом Ланье, задержавшись перед злосчастной лестницей, я прислушалась к себе и с удивлением обнаружила, что страха нет – никакого и ни к кому. Его больше не осталось. Видимо, сегодняшний вечер и ночь оказались убийственными для меня. Пах, пах! – и пули летят в самое сердце. А я стою на краю, замученная ветрами, дождем, засухой, всеми мыслимыми и немыслимыми стихиями, стою и смотрю на развалины.
Я не могла остаться в этом доме. Больше не могла. Вот она, последняя капля, о которой говорил Бриль, – падение с лестницы и память, теперь навеки поселившаяся в голове. Не прогонишь, не перечеркнешь, не исправишь… Ухо болело, и я продолжала цепляться за эту боль, чтобы поменьше замечать другую, еще не созревшую, но уже обещающую непременный ад. «Главное, не задавать себе вопросов, – решила я, полагая, что именно в том спасение. – Не задавать ни сегодня, ни завтра. Никогда».
Меня уже не волновало, где я буду жить… Где-нибудь.
И как устроюсь на работу… Как-нибудь.
И то, что возврата не будет, тоже не волновало, я знала только одно – я больше не могу оставаться здесь. Именно эту фразу я непрерывно повторяла, пока поднималась на второй этаж, открывала дверь и перешагивала порог своей комнаты.
Собирая вещи, я заметила, что стала практичной – в дорожную сумку отправлялось только то, что было необходимо для жизни, плюс фотографии мамы и учебники с тетрадями. До малахита Тима я даже не дотронулась, ключи от квартиры Шелаева и кольцо сунула в карман быстро, чтобы они не задерживались в руках, не жгли их. Кто знает, может, портрет мамы через некоторое время и окажется у меня…
На журнальном столике я оставила записку:
«Прощайте, я никогда не была и не буду вашей собственностью. Да, я очень похожа на маму и горжусь этим. Анастасия».
Выйдя на улицу, я огляделась и пошла по направлению к парку. Рассвет я встретила на скамейке, рядом с засохшими клумбами, полуобнаженными деревьями, среди облетевшей листвы… Особых мыслей не было, и я тому радовалась, хотя и понимала, что это затишье перед черной бурей.
В семь утра я позвонила Симке и кратко рассказала о том, как меня встретила Эдита Павловна, как я спилотировала со второго этажа на первый и как память заполнила всю мою голову: «Поверь, она чуть не взорвалась». Я умолчала о Климе, о том, что чувствовала, когда он прикасался ко мне… Это пока должно было
– Ты где? – взволнованно спросила Симка.
– В парке, – ответила я, рассматривая желтый сморщенный лист. – Сижу на скамейке.
– Так… Стой, где стоишь! То есть сиди, где сидишь! Я перезвоню через пять минут.
Я прекрасно понимала, что через несколько часов меня начнет разыскивать Эдита Павловна, и мне предстояло решить: ответить на телефонный звонок и попрощаться навсегда или не брать трубку. То меня тянуло в одну сторону, то в другую.
Минут через десять позвонила Симка.
– Все, – сказала она бодро. – Я нашла, где ты будешь жить.
– И где? – изумленно спросила я, даже не надеясь на то, что такая серьезная проблема может решиться столь скоро.
– У моей прабабушки! – объявила Симка. – Она согласна предоставить комнату, если ты будешь гулять с двумя пуделями. Ты же погуляешь с этими Артемонами?
– Конечно, – торопливо ответила я.
Даже если бы мне предложили выгуливать не собак, а двух минотавров, я бы согласилась.
Глава 11,
в которой я узнаю, что благородство все же существует
О Марии Ильиничне я знала немного: она считала себя страстной натурой, любила поэзию, обожала покер, и у нее был мужчина, доктор филологических наук, – «усатый дед, не терпящий возражений», так его заочно представила Симка.
– Не волнуйся, вы точно сладите, потому что мы с прабабушкой почти одинаковые, – успокоила меня подруга, когда мы подъехали к дому. – И потом, она у меня замечательная.
– Ты любишь собак, поэзию или покер? – с иронией осведомилась я.
– Ни то, ни другое, ни третье. Я люблю жизнь!
При Симке я старалась держаться и не раскисать, но больше всего хотелось остаться одной в какой-нибудь маленькой комнате, чтобы опять обнять себя за плечи и ходить, ходить из угла в угол в надежде, что воспоминания уйдут и прекратят меня мучить. Я чувствовала: они уже почти подкрались к сердцу. Практически каждую минуту я мысленно возвращалась в квартиру Шелаева, и мне мерещилось, будто Клим прикасается к моим рукам, бедрам, плечам, шее… Я помнила его гладкую кожу, напряженные мышцы, пронзительный взгляд, нежность и нетерпение… Я помнила фразы Клима, шорох рубашки, часы на тумбочке, теплую улыбку и голос Лизы…
С какой скоростью месть превратилась во что-то другое… И как можно простить себе это? Почему же в тот момент я стала безвольной, согласной на все и даже желавшей близости? «Клим теперь смеется надо мной? Он без проблем уложил в постель одну из Ланье. Он рад? Да, наверняка, и сожалеет только о том, что Эдита Павловна о случившемся не узнает».
Прабабушка Симки оказалась именно такой, как я себе представляла. Худая, высокая, с коротко стриженными седыми волосами, голубыми глазами, тонкими губами, острым подбородком и цепким взглядом. Ее лицо избороздили морщины, но это никак не влияло на общее впечатление – каждая морщина находилась на своем месте и с гордостью сообщала о прошедших годах, радостях и горестях. Одета Мария Ильинична была экстравагантно и ярко: длинная юбка до пола с орнаментами и бахромой, свободная кофта желтого цвета и зеленые махровые тапочки с большими помпонами.