Смута
Шрифт:
Еще минут через пять толстячок с дипломатом просеменил к родимой полицейской машине. Выпустив густое газовое облако, она фыркнула и укатила.
Кузнецов пересек улицу, толкнул дверь. Уверенным движением протянул полицейскому бумагу, удостоверяющую его адвокатские полномочия.
– В семнадцать меня ждут в секретариате.
Полицейский разрешающе приподнял ладонь.
В секретариате три девицы пили из миниатюрных чашечек кофе.
– Девочки! – укоризненно произнес Кузнецов. – Погода не для кофе. – Раскрыл портфель,
– Это нам? – деловито и без особого удивления спросила по-русски дива, похожая на большую белую рыбу.
– Вам. – И предваряя вопрос, объяснил: – Председатель по моей просьбе запросил прошлогоднее дело Федора Ручкина. Я должен оперативно с ним ознакомиться. Позвоните мне завтра в отель, когда его привезут, – протянул визитную карточку с написанным от руки гостиничным номером.
– А его уже привезли! Можете хоть сейчас знакомиться. Садитесь вон за посетительский столик и знакомьтесь.
Большая Белая Рыба протянула ему три пухлых тома. Прочитать их все не хватило бы и ночи. Но глаз у него был наметан, он знал, где можно выловить информацию. Стенографировал отдельные высказывания свидетелей, защитника и даже прокурора.
Новое обвинение Ручкина слово в слово повторяло прежнее. Однако даже прокурор не мог привести сколь-нибудь веские доказательства. Действия Ручкина скорее напоминали мелкое хулиганство. Драка с юным националистом, приехавшим к родственникам из Риги. В ней Ручкин победителем явно не выглядел. Обзывал блюстителей закона фашистами, требовал в своих выступлениях на митингах двойного гражданства. Все это были лозунги.
Сюрприз поджидал Кузнецова в самом конце третьего тома. Между листками сиротливо замаячили аудиокассета и не подшитый в дело свернутый пополам лист бумаги. Это была служебная докладная, подписанная следователем. Написана она была на эстонском, но кому-то понадобилось перевести ее на русский:
«Докладываю, что состава преступления в действиях Ручкина не обнаружил, хотя и квалифицирую их по статье… Считаю, что его следует сохранить в качестве лидера русскоязычной общины. Ручкин себялюбив, не умен, легко поддается на провокации. Эти качества можно использовать в наших интересах…»
Толковый следователь, подумал Кузнецов, правильно охарактеризовал Ручкина.
Кассета, вероятно, тоже содержала какую-либо информацию. Кузнецов покосился на девиц. Они откупорили новую бутылку шампанского и не обращали на него никакого внимания. Он сунул в карман кассету вместе с докладной.
– Хватит вам писать, господин адвокат! – услышал он голос Белорыбицы. – Делайте закладки. Ксерокс в вашем распоряжении. Присоединяйтесь к нам…
У нее он и ночевал. И постарался в грязь лицом не ударить. Ушел от нее рано, оставив на тумбочке сто долларов в знак признательности.
Судья
– Есть у защиты вопросы к свидетелю?
– Нет, ваша честь.
Прокурор хмурился.
Этот московский адвокат ведет себя, по меньшей мере, странно. Не подготовил ни одного свидетеля защиты. В третий раз отказывается от перекрестного допроса. Он что, решил сдаться без боя?..
– Прошу пригласить свидетеля господина Вайнэ, – произнес прокурор.
Это был тот самый следователь, чью докладную Кузнецов обнаружил в уголовном деле.
– Расскажите суду, – бодро начал прокурор, – как господин Ручкин вел себя во время допросов?
– Не господин, а товарищ! – выкрикнул со своего места Ручкин.
– Вел себя безобразно, – заговорил свидетель-следователь. – Плевался, обозвал меня недоделанным и пособником сионизма. Нашу многострадальную республику назвал поганой.
Присяжные переглянулись. Судья насупился. Прокурор победно покрутил ус, кинул взгляд на представителей прессы. Те заклацали фотоаппаратами.
– Господин Вайнэ, – продолжал прокурор, – вы вели следствие по его прежнему уголовному делу. В чем обвинялся господин-товарищ Ручкин?
– В нанесении легких телесных повреждений гостю из дружественной Латвии. В организации несанкционированных митингов, на которых звучали призывы к свержению законно избранной власти. Суд признал его виновным.
– У меня больше нет вопросов.
– У защиты? – спросил судья.
– Есть.
Кузнецов встал. Не спеша пошелестел бумагами. Зал притих.
– Господин Вайнэ, когда Федор Ручкин нелестно отозвался об Эстонии? Назовите месяц.
– Март прошлого года.
– То есть когда вы вели следствие по его уголовному делу? Так?
– Так.
– Не было ли его неэтичное заявление спровоцировано?
– Вопрос не корректен, – вмешался судья.
– Сформулирую иначе: в ответ на какой вопрос или какую реплику Ручкин нелестно отозвался о вашей прекрасной республике?
– Мне трудно сейчас вспомнить.
– Постараюсь освежить вашу память. Ручкин сказал: «Это ты Россию называешь тупым агрессором? Тебя Россия выучила, а не поганая Эстония!..» Ваши слова в протоколе не зафиксированы. Но они сохранились на магнитофонной ленте.
Свидетель растерянно уставился на прокурора. Тот побагровел. Присяжные зашептались.
– Прошу высокий суд, – поднялся Кузнецов, – принять в качестве доказательств невиновности моего клиента аудиокассету, третья минута после начала допроса. В ксерокопии протокола допроса, страница 56.
Вернувшись на свое место, Кузнецов повернулся к свидетелю:
– Вам известно, какое наказание грозит за лжесвидетельство?
– Известно.
– Усмотрели ли вы в действиях Федора Ручкина состав преступления по статье: разжигание межнациональной розни?