Снафф

Паланик Чак

Вот она, твоя семья. Семья, в которой ты родился. Рождаешься прямо сейчас. И Касси Райт говорит:

— Сегодня они все — мои.

Снова в подвале, где все, кто еще не прошел, ждут своей очереди, мистер Бакарди кричит в телефон:

— Моя лучшая роль еще не позади!. Он кричит:

— Ты же знаешь, никто лучше меня не умеет работать анальную сцену стоя, да еще так, чтобы кончить по первому требованию.

Дэн Баньян смотрит вверх, на мерцающие экраны. Смотрит и говорит:

— Как ты думаешь, она согласится выйти за меня замуж?

Там,

наверху, где снимают кино, три гестаповские формы валялись в углу. Потемневшие от пота. Девушка с секундомером сказала, что их перестали использовать где-то на середине списка — чтобы не терять время.

Какой-то парень поднес стакан с апельсиновым соком поближе к Касси, чтобы она смогла взять губами соломинку, не приподнимаясь с постели. Она отпила сока, а парень взглянул на меня и сказал:

— Давай, малыш. Взгромождайся. Он сказал:

— Хочется все-таки добраться до дома еще сегодня. Касси Райт оттолкнула его и махнула мне, чтобы я подошел ближе.

Потом приподняла рукой одну грудь, нацелив сосок на меня, и сказала:

— Не слушай его. Это наш режиссер. — Касси приподняла рукой грудь и сказала: — Иди сюда, иди к мамочке…

Свою левую грудь, ту, которая лучше. Точно такую же, как была у меня дома. В доме, в котором я жил, пока приемные родители не сменили замки.

Мистер Бакарди говорит в телефон:

— Двадцать баксов? За то, чтобы я только приехал и засунул в кого-то член ровно на тридцать секунд? — Он смотрит на Дэна Баньяна и говорит: — Ты, наверное, хотел сказать, пятьдесят баксов?

По-прежнему щурясь на мониторы, Дэн Баньян говорит:

— Королева порно и король телеэкранов сыграют свадьбу.

Он говорит:

— Мы могли бы устроить свое собственное реалити-шоу.

На экране, куда он смотрит, там даже нет Касси Райт. Там идет промежуточная заставка между двумя эпизодами. Экскаватор ссыпает комья земли в самосвал.

Там, на съемочной площадке, я шагнул вперед — лепестки роз прилипли к моим босым ногам — и встал на колени перед ее огромной, ослепительно-яркой кроватью.

Все, кто был в этой комнате, наблюдали за нами сквозь объективы кинокамер или по видеомониторам. Они слышали наш разговор через наушники.

Я встал на колени перед кроватью, и когда Касси Райт сунула мне в лицо свою грудь, я спросил, узнает ли она меня?

— Соси, — сказала она и потерлась соском о мои губы.

Я спросил, знает ли она, кто я? И Касси Райт улыбнулась:

— Ты, наверное, тот мальчик из супермаркета, который носит мои пакеты?

Моргая и щурясь на телеэкраны, Дэн Баньян говорит:

— Мы поженимся в Лас-Вегасе. Это будет самым громким событием десятилетия.

Мистер Бакарди кричит в телефон:

— Моим поклонницам не нужны новые лица! Им нужен я!

Я ее сын, сказал я Касси Райт. Тот самый ребенок, которого она отдала на усыновление.

— А я что говорил, — сказал парень, который держал стакан с соком.

Я пришел сюда сегодня, потому что она не отвечала на мои письма.

— Еще один… сколько можно… — пробормотал оператор. Его голос, идущий с той стороны камеры, был приглушен металлом и пластиком.

Объектив камеры смотрел мне прямо в лицо. Он был так близко, что я видел свое отражение в изогнутом стекле.

Снято. Записано. Просмотрено. Навсегда.

Когда я открыл рот, чтобы заговорить, Касси сунула мне в рот свой сосок. Мне пришлось отвернуться, чтобы все-таки сказать:

— Нет.

Вкус соли у нее на коже, вкус слюны тех, кто был здесь до меня. Я сказал:

— Я пришел подарить тебе новую жизнь.

Девушка с секундомером взяла его в руку, большим пальцем нажала на кнопку, которая сверху, и сказала:

— Время пошло.

Ощущение — точно такое же, как от надувной куклы для секса, когда из нее вышел весь воздух. Плоская. Мятая. Я никогда не забуду, как моя приемная мать потрясала розовой сморщенной кожей перед носом у моего приемного отца, а потом они вместе пошли к преподобному Харнеру и все ему рассказали, потрясая все той же розовой оболочкой. Так они превратили мою любовь — мою сокровенную тайну — в то, что я больше всего ненавижу в жизни. Не крошечные шлюхи ручной работы, которым мой приемный отец посвящал свой досуг, не влагалища с вишней в ванильной глазури, которыми моя приемная мать забивала весь холодильник — нет, напоказ была выставлена моя тайна. Почему-то только моя.

То единственное, что дало мне возможность почувствовать себя особенным — теперь это стало моим стыдом.

Чтобы доказать, что я — это я, я показал Касси Райт золотое сердечко, которое мне дал Бранч Бакарди. Размотал цепочку, намотанную на запястье, открыл медальон и показал Касси Райт фотографию младенца внутри. Мою фотографию. Таблетку с цианистым калием я вытряхнул на ладонь и зажал в кулаке.

Касси Райт улыбнулась, глядя на фотографию. Ее лицо сделалось старым — вокруг глаз и рта. Ее губы сжались в тонкую линию, кожа на щеках как будто провисла.

Она спросила:

— Ты где это взял? Я сказал: Ирвин дал.

И Касси Райт уточнила:

— Эрвин?

Я кивнул. Да. Она спросила:

— А больше он ничего не давал?

Я сжал кулак еще крепче и покачал головой. Нет. Я сказал: это я. Младенец на фотографии в медальоне. Я — ее сын.

И Касси Райт вновь улыбнулась.

— Ты только не слишком расстраивайся, малыш, — сказала она, — но мой ребенок, которого я отдала на усыновление, это был никакой не сын. — Она захлопнула золотое сердечко и отобрала у меня медальон вместе с цепочкой. Надела цепочку себе на шею. — Я всем говорила, что у меня мальчик. Но у меня была девочка, дочка…

Секундомер тихо щелкал, отсчитывая мои шестьдесят секунд.

Мое отражение в объективе камеры, оно было так близко, что я разглядел слезинку, скатившуюся у меня по щеке.

— А теперь… — Касси Райт откинула простыню, прикрывавшую ее до пояса, и сказала: — Будь хорошим, послушным мальчиком и уже начинай меня трахать.

Внизу, в подвале, Дэн Баньян говорит:

— А что ты сделал с таблеткой, которая с цианистым калием?

Я не знаю.

Я ее сунул себе в трусы. Которые лежали скомканные на полу. А потом так и оставил ее в трусах. Для сохранности.