Снафф
Шрифт:
Я уже приступаю к наложению румян. Наношу темную пудру по бокам носа мисс Райт. Обвожу губы по контуру мягким карандашом.
Открывается дверь, и заходят ребята из съемочной группы. Перед тем как войти, бросают сигареты на улице перед дверью. Звукотехник и оператор — от них пахнет дымом и утренним холодом. Свет снаружи уже не черный. Теперь он темно-синий. Приглушенный шум уличного движения похож на шум моря вдали. Предрассветный час пик.
Я крашу губы мисс Райт, а она рассказывает о том, как какой-то дрочила по имени Уоллис Рейд, «Король „Парамаунт“» ростом шесть футов и один дюйм,
Когда звуковой кинематограф поведал миру, что элегантная, как настоящая леди, Мари Прево говорит резким пронзительным голосом, да еще и с акцентом девицы из трущоб Бронкса, она ушла из кино. Начала пить и спилась до смерти. Умерла у себя в квартире, за запертой дверью, и ее оголодавшая такса Макси обгладывала ее тело в течение нескольких дней, пока домовладелец не дал себе труд постучаться.
— Мари Прево, величайшая актриса немого кино, превратилась в собачью еду — вот так, — говорит мисс Райт и щелкает пальцами.
Киноактер Луи Теллеген разложил на полу свои фотографии с афиш и вырезки из журналов, встал на колени и вспорол себе ножницами живот. Джон Бауэрз сел в катер и ушел в одиночестве в океан. Джеймс Мюррей бросился в Ист-ривер. Джордж Хилл выстрелил себе в голову из охотничьего ружья. Милтон Силлс выехал в своем лимузине на встречную полосу на бульваре Сансет. Красавица Пег Энтуисл взобралась на знак Голливуда и спрыгнула вниз. Фотомодель Говили Андре совершила самосожжение на костре из журналов с ее фотографиями.
Немного духов, чуть подправить прическу, и у меня все готово.
Мисс Райт открывает глаза.
Никаких пропитанных ядом ватных шариков у нее в носу. Никаких трубок в заднем проходе. В глазах — голубые контактные линзы, цвета неба над пустыней. А не шарики для пинг-понга, разрезанные пополам.
Идеальное воплощение гитлеровской идеи о белокурой голубоглазой секс-кукле.
Мисс Райт глядит на свое отражение в зеркале над туалетным столиком. Вертит головой, чтобы посмотреть на себя в профиль — справа и слева, — и говорит:
— Всегда найдется какой-нибудь новый способ свести счеты с жизнью…
Ее рука берет из коробки бумажную салфетку, ее губы произносят:
— Всю жизнь я жила для себя.
Она расправляет салфетку, промокает ею губы и говорит:
— Конечно, с Джоан Кроуфорд мне не сравниться. Она отнимает салфетку от губ, и на белой бумаге остается идеальный отпечаток красного поцелуя. Мисс Райт говорит:
— Но, может быть, пришло время сделать что-то и для моего ребенка.
Я тяну руку, чтобы взять салфетку, и говорю: — Для вашего мальчика?
Мисс Райт молчит, не говорит ничего. Берет со столика салфетку с отпечатком своих идеальных губ. Отдает грязную салфетку мне.
25
Мистер 600
Чувак, который с тряпичным зверем, стоит ко мне боком и отворачивается в другую сторону. Думает, я ничего не вижу. Не вижу, как он вынимает изо рта с накрашенными губами пережеванный использованный гондон. Какой-то гондон, который он снял с себя или подобрал на съемочной площадке. Не знаю и знать не хочу. Я видел достаточно гейского
Малыш показывает ему две таблетки: для стояка и с цианистым калием.
Чувак, который с тряпичным зверем, тычет пальцем в одну из них. Пожимает плечами и говорит:
— Наверное, эта.
Шейла стоит, держит дверь открытой. Свет со съемочной площадки слепит нам глаза. Шейла говорит:
— Номер 72, пожалуйста, поднимитесь наверх…
Малыш отдает чуваку его тряпичного зверя, пропитанного мочой. Пальцы мальчика — в черных разводах. Его бицепсы, и широчайшие мышцы, и косые мышцы живота — в пятнах сине-черного цвета. В пятнах цвета пораженных тканей при саркоме Капоши, рака педрил. На руке малыша истекают чернилами имена Барбры Стрейзанд и Бо Дерек. Малыш, номер 72, говорит:
— Спасибо.
У меня перед глазами проходит вся моя жизнь — там, на экранах вверху. На одном из них я — президент. Еду в какой-то машине с откидным верхом. Засаживаю свой инструмент поочередно то в первую леди, то в Мэрилин Монро, пока мне не вышибают мозги метким выстрелом. На другом телеэкране, я — подросток, разносчик пиццы. Принес заказ «с дополнительной салями» в университетский женский клуб.
Малыш, номер 72, поднимается по лестнице. Туда, где ждет Шейла, стоя у распахнутой двери. На верхней ступеньке он останавливается и на секунду оглядывается. В окружении яркого света он кажется особенно худеньким. Малыш кладет что-то в рот и запрокидывает голову. Шейла протягивает ему пластиковую бутылку с водой, полную наполовину. Малыш пьет, и каждый глоток отзывается взрывом пузырьков в бутылке. Дверь закрывается. Все, его больше не видно.
Чувак с тряпичной зверюгой опирается о край буфетного стола.
Я подхожу ближе и спрашиваю: а твой папа когда-нибудь беседовал с тобой о сексе?
Чувак с тряпичной зверюгой, он говорит:
— Не дашь мне на пару секунд свой мобильник? Я спрашиваю: для чего?
Чувак шарит рукой по столу, берет гондон, кладет его в рот, жует пару раз и выплевывает. Он говорит:
— Хочу вызвать подкрепление.
Разумеется, у меня есть мобильник. В спортивной сумке. Я отдаю ему телефон и рассказываю о том, что, когда я учился в университете, у меня была девушка по имени Бренда, очень красивая и сексапильная, но при этом — настоящая леди.
Чувак с тряпичной зверюгой подносит мой телефон к самому носу, оставив лишь небольшой зазор, чтобы нажимать пальцем на кнопки. Щурясь и морщась, он говорит:
— Я слушаю…
На телеэкране над нами: я, старый хрыч, употребляю какую-то молоденькую медсестру-волонтерку в доме престарелых. В то же самое время, на другом телеэкране, я — бойскаут из младшей дружины — заправляю вожатой.
Я рассказываю о том, как мечтал прожить с Брендой всю жизнь: мы с ней поженимся, у нас будут дети, мы купим собственный дом и состаримся вместе. Мы будем вместе всю жизнь, в горе и в радости, и вообще. Я был влюблен. По-настоящему. Я так сильно ее любил, что даже ни разу не попытался трахнуть. Ни разу не попросил дать мне пососать ее грудь. Ни разу не попытался засунуть руку ей в джинсы. Мы с ней любили друг друга. Любили и уважали.