Снобы
Шрифт:
Чарльз галантно указал на бутылку:
– Хочешь, я открою?
– Честно говоря, я, по-моему, уже больше не могу. Я уже в нем просто плаваю, – она помолчала. – Пожалуй, пойду приму ванну.
Она начала раздеваться как можно более невозмутимо. Чарльз лежал на кровати и наблюдал за ней, но в последний момент у нее сдали нервы, и, все еще в трусиках и лифчике, она схватила из чемодана халат и шмыгнула в ванную.
Когда полчаса спустя она вернулась, Чарльз все так же лежал на кровати и читал газету. Он снял пиджак, жилет и галстук, ботинки и носки, и что-то в слегка нарочитой непринужденности его позы подсказало Эдит, что ее час настал. Легкими шагами она подошла к кровати, в одном халатике, легла рядом с Чарльзом и притворилась, что читает газету через его плечо.
– Счастлива? – ласково спросил он, не поднимая на нее глаз.
– М-м, – ответила она, думая о том, много ли времени уйдет, прежде чем он приступит к этому. Теперь, когда момент настал,
Казалось, прошла целая вечность, но вот Чарльз сложил газету и повернулся к ней. С убийственной серьезностью и не проронив ни звука, он принялся целовать ее, одновременно неумело расстегивая ее халат. Она отзывалась на его ласки, стараясь не проявлять инициативу. Он снова вздрогнул, как испуганный жеребенок, когда она прикоснулась к его члену, но на этот раз не отстранился. И так они лежали, лаская друг друга через одежду, пока Чарльз не счел, что уже пора Он сел и, все также не произнеся ни слова, снял рубашку, брюки и трусы. Эдит выскользнула из халата и стала ждать. У Чарльза оказалась довольно недурная фигура – он был мускулист и ладно сложен, не тонок и не толст, но это было совершенно английское тело – белая, усыпанная бледными веснушками кожа, немного рыжеватой шерсти на интимных частях и голая, безволосая грудь. Его внушительный нос и волнистые волосы смотрелись как-то странно в сочетании с его обнаженным телом – казалось, что он родился сразу в двубортном костюме и быть голым для него – противоестественно. Он выглядел не столько раздетым, сколько очищенным, как овощ, – как будто с него сняли кожуру.
Все так же безмолвно и с тем же яростно напряженным лицом, избегая смотреть ей прямо в глаза, он снова стал целовать ее, затем приложил ладонь к ее лону и принялся массировать, размеренно и монотонно. Ей вспомнилось, как накачивают ручным насосом пляжный матрас. Она немного постонала, чтобы подбодрить его. Большего ему не потребовалось – он быстро лег сверху, неловко, нащупывая дорогу, вошел в нее, сделал несколько толчков – в общей сложности не больше шести, – а затем, судорожно хватая ртом воздух (она поняла: сейчас! – и поддержала его, пару раз вскрикнув и тяжело дыша), упал на нее без сил. Вся история, начиная с того момента, как он отложил газету, заняла минут восемь. «Эх», – подумала Эдит.
– Спасибо, дорогая.
У Чарльза было раздражающее обыкновение – впрочем, не единственное, раздражавшее Эдит, – всегда благодарить жену после секса, будто она принесла ему чашку чаю. Хотя, конечно, в тот момент она еще не знала, что это входит в его привычки.
Она подумала, не ответить ли: «Тебе спасибо», – но потом решила, что получится, как будто они прощаются у дверей снятого на несколько часов номера, поэтому только томно прошептала:
– Дорогой… – и поцеловала его в шею.
Он уже скатился с нее, и лежать на кровати голышом ей было немного зябко, но она не решалась пошевелиться – ведь это был очень важный момент для Чарльза, и она вовсе не собиралась ему его портить. Эдит не посмела попытаться оценить, как они занимались любовью, – если, конечно, то, что только что случилось, можно было так назвать. В конце концов, это только начало, они едва поженились. Она осознала, что, в противоположность своему savoir faire [11] с официантами, Чарльз был совсем не так искушен и уверен в себе в более тонких делах. По крайней мере, он, кажется, был убежден, что произошло нечто важное, и не обратил внимания на то, что тело жены под ним даже не содрогнулось, – так что весь эпизод вполне можно было счесть успехом, а не поражением. И все-таки она почувствовала, что немного надеется, что, попрактиковавшись, можно будет несколько улучшить положение.
11
Здесь: ученому обращению (фр.).
Они поужинали в отеле, скорее чтобы не встречать знакомых и не выслушивать поздравления (люди их круга ужинают в гостиничных ресторанах, только если необходимо встретиться с каким-нибудь американцем, который в этой гостинице остановился), чем из-за пристрастия к cuisine de la maison [12] , и около одиннадцати отправились на покой. Перед сном они повторили действо, свершенное до ужина, и раскатились в разные стороны. Эдит смотрела в потолок, размышляя о странностях судьбы. Вот она лежит рядом с обнаженным спящим мужчиной, которого, если подумать, и не знает толком. Она думала о той простой истине, которая, пожалуй, приходила в голову чуть ли не всем невестам, от Марии-Антуанетты до Уоллис
12
Домашней кухне (фр.).
Проснулась она с той же самой мыслью – да, впервые за столько времени она проснулась не одна – и вздохнула с облегчением, когда Чарльз довольно застенчиво дал ей понять, что «по утрам он не очень». Дела пошли веселее, они принялись обсуждать свадьбу, всякие мелкие происшествия, кто из гостей им не понравился, кто и когда неудачно женился, а кто вот-вот разорится. «Конечно, – подумала Эдит, – именно об этом мы и будем разговаривать – о том, что случилось в нашей общей жизни, и чем дольше мы проживем вместе, тем больше у нас будет общих воспоминаний». Она как раз утешала себя этими мыслями, когда вдруг Чарльз резко замолчал. Он иссяк, и не в последний раз. В дверь постучали. Официант вкатил в номер тележку с завтраком.
– Доброе утро, милорд, – сказал он Чарльзу, а затем, подходя с тележкой к кровати: – Доброе утро, миледи.
«Ладно, – подумала Эдит, – могло быть и хуже».
Если учесть, что первые несколько часов, проведенные молодоженами вместе, вовсе не были чем-то феерическим, то даже немного удивительно, что их путешествие в Рим, напротив, прошло очень хорошо. Они остановились в «Отель де ла Виль», почти у самой Испанской лестницы, чуть ниже виллы Медичи. Рим – вообще очень красивый город, к тому же Эдит впервые доводилось слышать, как к ней обращаются «миледи» и «графиня», куда бы она ни пошла. Это ей нравилось (хотя ей хватало ума не показывать этого) и в то же время не давало забыть, почему она здесь. Еда была восхитительна, кругом было много всего, на что можно посмотреть, – а значит, и о чем поговорить, – и так, ужиная под звездным небом на Пьяцца Навона или прогуливаясь вдоль сверкающих фонтанами аллей Вилла д'Эсте в Тиволи, Эдит начала чувствовать, что все-таки сделала неплохой выбор и что впереди ее ждет именно та богатая и приятная жизнь, какую она себе представляла.
Еще когда они были в Риме, Чарльз начал рассказывать ей о Бротоне и Фелтхэме; до свадьбы он как-то не вдавался в детали. Возможно, он считал, что пока она не стала одной из Бротонов, ее не могло это заинтересовать. Он любил свои поместья, ему нравилось заботиться о них, а так как все это вполне укладывалось в рамки ее предсвадебных фантазий, она любила его за это. И отвечала ему с искренним воодушевлением. К своему удовольствию она обнаружила, что он не очень хорошо разбирается в истории своей семьи. Вот задача для нее! Она уже видела, как с любовью составляет каталог мебели и картин, развлекает древних тетушек и пишет мемуары о длинных, жарких летних сезонах в Бротоне времен короля Эдуарда, достает забытые картины с чердака какого-нибудь особенно чудаковатого предка и сметает с них пыль. И история, и сплетни ее всегда интересовали. Честно говоря, в постели у них лучше не стало и сценарий всегда оставался неизменным, но, когда Чарльз перестал так волноваться в ее присутствии, действие, по крайней мере, стало занимать чуть больше времени. В целом, когда они сели в самолет до Мадрида, откуда им предстояло лететь на Майорку, Эдит и Чарльз уже без проблем подолгу смотрели друг другу в глаза, старательно изображая «счастливых молодоженов».
Глава восьмая
В Палма, когда они вышли из аэропорта, окруженные толпой, выглядевшей и шумевшей, как целый клуб болельщиков «Вулверхэмптон Вандерерз», их подозвал кокни в красных нейлоновых шортах, с морщинистым и будто бы выдубленным лицом. Он объяснил, что он «водитель» Эрика и приехал отвезти их на виллу. Чарльза несколько вывело из себя, что его не приехали встречать лично, – Эдит предстояло вскоре узнать, что, как это бывает со многими знаменитостями, его неуверенность в себе ярко проявлялась, когда он чувствовал, что с ним обращаются, «как с обычным человеком», – сколько бы он ни говорил, что именно этого и хочет от окружающих. Сама она была просто счастлива выбраться из аэропорта и сесть в машину, и ее облегчение постепенно передалось и ему. В конце концов он простил Чейзам, что они остались дома: чтобы пересечь остров, нужно было два с половиной часа ехать по поросшей чахлым кустарником местности, где изредка попадались ветхие лачуги. Эдит никогда раньше не была на Майорке и не знала, чего ожидать. Но, глядя в окно на проносящиеся мимо виды, она поняла, что образы, возникавшие раньше в ее представлении, походили на смесь Монте-Карло и Блэкпула, а не зачаточное земледелие и пыльные равнины Саламанки. Но когда они подъехали ближе к Каларатьяде, огромные бетонные отели ее воображения стали потихоньку материализовываться вместе с толпами гуляющих (большей частью респектабельная публика), а также знакомыми и умиротворяющими сценами и запахами каникул у моря.