Снобы
Шрифт:
Камноры сидели все там же, и когда Эдит и Чарльз подошли ближе, Джейн вскочила на ноги и схватила Бротона за руку:
– Пора тебе и со мной потанцевать. Генри терпеть не может танцев. Пойдем.
Она повела Чарльза обратно, оставив Эдит наедине со своим свиноподобным мужем. Он неопределенно улыбнулся:
– Она всегда так говорит. А я совсем ничего не имею против танцев. Не хотите попробовать?
Эдит покачала головой:
– Нет, с вашего позволения, надеюсь, вы меня простите. Я очень устала. – От одной мысли о том, чтобы прижаться к этому необъятному брюху, у нее мурашки шли по коже.
Он кивнул с философским спокойствием. Очевидно, ему не впервой было получать отказ.
– Вы хорошо знаете Чарли?
– Нет. Мы недавно познакомились за городом,
– Где именно? Кто там еще был? – Он слегка оживился, предвкушая еще немножко поиграть в имена.
– С Истонами. В Суссексе. Дэвид и Изабел. Вы их знаете? – Эдит прекрасно понимала, что не знает. И оказалась права.
– Я знаю Чарли с самого детства.
Эдит лениво попыталась подыскать подходящий ответ.
– По-моему, я ни с кем так долго не знакома. Разве что с родителями, – со смехом добавила она.
Генри оставался столь же суров и сдержан.
– М-м, – отозвался он.
Эдит попробовала еще раз:
– Кто такие Эрик и Кэролайн?
– Кэролайн – его сестра. Я ее тоже с раннего детства знаю, – он мягко кивнул самому себе, удовлетворенный таким длительным знакомством. – Эрик – это тот тип, за которого она вышла.
– Я так понимаю, с ним вы не знакомы с детства.
– В глаза его не видел до свадьбы.
– Он приятный человек?
– Не могу вам сказать. – Очевидно, по мнению Генри, Кэролайн совершила нечто крайне непристойное. В этом межрасовом браке двух незнакомых ей людей было что-то преступное. Эдит почувствовала, что и сама оказалась на грани грубого нарушения приличий только потому, что заговорила об этом наглом чужаке.
– А где это – Ройтон?
На это раз на лице Генри выразилось скорее удивление, чем отвращение. То, что она не знает местонахождение Ройтона, очевидно, означало, что она – эксцентричная особа.
– Норфолк.
– Там хорошо? – Эдит испытывала почти физическую усталость от попыток занять Генри, будто она не беседу поддерживала, а вспахивала неподатливую целину.
Он пожал плечами и поискал глазами бутылку, чтобы налить себе еще стаканчик.
– Люди вроде так говорят.
Эдит открыла рот и готова была попробовать еще раз, но закрыла его, так и не произнеся ни звука. Ей еще много раз придется поразиться, какими тиранами становятся люди от простого неумения общаться. Из сил выбиваешься, поддерживая вялый и скучный разговор, и все только для того, чтобы тупица-собеседник не догадался о своей несостоятельности. Самое смешное, что такие зануды и не подозревают о своем недостатке. Если бы Генри вообще заметил, что беседа тащится еле-еле, он бы, не задумываясь, обвинил во всем Эдит, ведь это она не знает ни одного из его знакомых. Тишина уже начинала угнетать, когда вернулись Чарльз и Джейн, и все оставшееся время они сплетничали о людях, которых Эдит никогда не видела.
– Какой чудесный вечер! – произнесла она, когда Чарльз остановил машину у ее дома. Он и не пытался припарковаться, явно понимая, что никакого сексуального продолжения у этой встречи не будет.
– Рад, что вам понравилось. Мне жаль, что нам помешали.
– Не стоит. Они мне понравились, – соврала Эдит.
– Да? – Он как будто слегка встревожился. – Я рад.
– Генри рассказывал мне о Ройтоне.
Чарльз кивнул, оказавшись на знакомой территории.
– Да, у них там дом по соседству с моим. Собственно, потому я с ними и знаком.
– А я так поняла, вы – родственники.
– Ну, так и есть. Породнились где-то в тридцатых годах прошлого века. Но я их знаю, потому что мы живем по соседству.
– Звучит неплохо.
– Так и есть. Не знаю, хороший ли из старины Генри управляющий, но там довольно мило. Кроме того, денег у них куры не клюют, так что, наверное, это не важно. – Невооруженным глазом было видно, что Чарльз считает, что он-то великолепно управляет Бротоном.
Какое-то время они смотрели друг на друга не отрываясь. Эдит поняла, что очень даже не против, чтобы он ее поцеловал. Отчасти для того, чтобы быть уверенной в собственном успехе, и отчасти потому, что ей просто хотелось его поцеловать.
– Спокойной ночи и еще раз спасибо вам, я замечательно провела время.
– Вам спасибо, – ответил он, вышел из машины и проводил ее через дорогу до двери, но, прощаясь, целовать больше не пытался и о том, когда они увидятся снова, тоже не упомянул. Справедливо будет сказать, что до этого момента она и не замечала, что ждет от этой встречи чего-то большего, ей хотелось только убедиться, что Чарльз находит ее привлекательной, что ему приятно находиться в ее обществе и он хочет увидеться с ней снова. Но теперь, когда вечер заканчивался как-то скомканно, ее охватило разочарование, ощущение, что она упустила свой шанс. Что у нее была некая великолепная возможность, а она все испортила, причем даже не поняла толком как. И вот, с чувством сожаления о собственном провале, она прокралась на цыпочках в свою комнату, стараясь не разбудить мать, которая лежала глядя в потолок в своей спальне дальше по коридору.
А между тем Эдит совсем не стоило так огорчаться. Она плохо знала Чарльза и неправильно поняла его сдержанность. Люди обычно воспринимали его как приз, награду, за которую нужно бороться, и Эдит была уверена, что он о себе такого же мнения, – но она ошибалась. Чарльз считал, что именно он, а совсем не Эдит, отвечает за то, чтобы вечер удался. Он был застенчив (не из тех, кто грубит от смущения, а по-настоящему застенчив), и потому, хоть он и не мог этого продемонстрировать, ему очень польстило, что ей как будто бы нравилось проводить с ним время. И по правде говоря, вставляя ключ в замок квартиры своих родителей на Кабоган-сквер, Чарльз с удовольствием вспоминал прошедший вечер. Эдит ему очень приглянулась. Его еще ни к одной девушке так не тянуло. Уважая лицемерие как обязательную составляющую общения в нашем лицемерном обществе, он еще сильнее восхищался ею из-за того, что она сумела притвориться, что Камноры ей понравились, хотя было ясно – они, или как минимум Джейн, вели себя с ней весь вечер просто непотребно. Он открыл дверь и вошел в квартиру.
Лондонская квартира Акфильдов занимала первый и второй этажи одного из тех высоких голландских домов красного кирпича, что окружают эту престижную, пусть и не совсем чарующую площадь. Это было довольно милое жилище, обставленное с той тщательно взвешенной смесью уюта и величественности, которую мать Чарльза переняла у Джона Фоулера и позже сделала своей характерной манерой. Картины, не самые лучшие из семейной коллекции, были тщательно подобраны таким образом, что создавали ощущение влиятельности и древности рода, но не подавляли пространство. Украшения, ковры, сами столы и стулья заявляли о положении семьи, но не оглушительно, а скромно, вполголоса. «Мы заглядываем сюда время от времени, – будто бы говорили предметы обстановки, – но не судите о нас по этой обстановке». И точно так же никто из членов семьи, даже Кэролайн, прожившая здесь после замужества четыре года, не называла это место домом. Дом – это Бротон. «На следующей неделе я буду в квартире», «пойду-ка я в квартиру», «давай встретимся в квартире» – все это очень хорошо, но «мне пора домой», даже после затянувшегося заполночь приема в Лондоне, означало, что данный представитель семейства собирается в тот же вечер ехать в Суссекс. У этих людей может быть дом на Честер-сквер и маленький коттеджик в Дербишире, но вы можете не сомневаться, что «домой» – это туда, где под окнами растет трава. А если подобного убежища не существует в принципе, то они ясно дадут вам понять, что для хорошего самочувствия им жизненно необходимо как можно чаще сбегать из города погостить к своим сельским друзьям, прочь от дыма и пыльных мостовых, подразумевая, что пусть им и приходится всю жизнь бродить меж каменных стен или сидеть за столом в Сити, в душе они навсегда останутся деревенскими жителями. Редко встретишь аристократа, который предпочитает Лондон, – по крайней мере такого, кто честно бы в этом признался.