Сны инкуба
Шрифт:
Как объяснить слепому, что такое цвет? Как объяснить, что боль может быть наслаждением, человеку, у которого это в схеме не пропаяно? Никак, но я все равно попыталась.
— Я долго не могла понять, чего Натэниел от меня хочет.
Она посмотрела на меня в ужасе:
— Ты обвиняешь его? Ты возлагаешь вину на жертву?
Разговор пошёл не туда.
— Ты видала когда-нибудь человека, слепого от рождения?
— Чего? — нахмурилась она.
— Такого, который никогда не видел цветов.
— Нет.
— Ты слепая, Джессика. Как мне объяснить тебе, на что похож синий цвет?
— Чего ты лепечешь?
— Как мне тебе объяснить, что на сцене Натэниел получал удовольствие, что он в каком-то смысле силой меня втянул в эту ситуацию?
— Это ты жертва? Перестань, не ты была в цепях.
Я пожала плечами:
— Я как раз и говорю, что на сцене вчера ночью не было жертвы, была лишь группа взрослых, действующих по взаимному согласию.
Она замотала головой:
— Нет. Я понимаю, что я видела.
— Ты понимаешь, что чувствовала бы ты, если бы тебя приковали цепями на сцене и так бы с тобой обращались. И ты принимаешь как истину, что, раз ты бы это чувствовала, то это чувствует и любой другой. А чувства у людей разные.
— Я знаю, я не ребёнок.
— Так и не веди себя, как ребёнок.
Она встала и уставилась на меня, стиснув опущенные руки в кулаки.
— Я не веду себя как ребёнок.
— Да, ты права. Для ребёнка ты слишком много морализируешь.
— Анита, поехали! — позвал меня Зебровски.
Я встала, отряхнула джинсы сзади и крикнула в ответ:
— Иду! — Потом посмотрела на Арнет и попыталась придумать что-нибудь, чтобы сгладить эту ссору. Ничего на ум не лезло. — Натэниел — мой любимый, Джессика. Я никогда бы не сделала ему больно.
— Я видела, как ты делала ему больно, — бросила она мне в лицо, как раньше бросила слово «жиголо».
— Он так не считает.
— Он просто не понимает, — возразила она.
Я улыбнулась, подавляя смех, наполовину весёлый, наполовину нервный.
— Ты его хочешь спасти. Въехать на белом коне и спасти его от такой унизительной жизни.
Она ничего не сказала, только глядела зло.
— Анита, пора! — крикнул Зебровски ещё раз. Он уже стоял у машины.
Я оглянулась на Арнет.
— Когда-то я тоже думала, что Натэниела надо спасать, лечить его душу. Так вот, я не понимала, что она у него не сломлена — или сломлена не больше, чем у нас у всех.
В этом, наверное, было больше правды, чем я задолжала детективу Джессике Арнет. Ну да ладно. Я побежала трусцой к машине Зебровски. Он спросил, как там вышло с Арнет. Я ответила, что могло быть лучше.
— В каком смысле? — спросил он, выводя машину между фургоном телевидения и толпой зевак.
— В том же, в каком «Резня в день святого Валентина»
Он покосился на меня:
— Боже мой, Анита, неужто мало, что вы собачитесь с Дольфом, тебе ещё надо и с Арнет поссориться?
— Я ни с кем из них ссоры не начинала. Что я не начинала с Дольфом, ты и сам знаешь.
Мы выбирались мимо ленты и барьеров, которые полицейские перед нами отодвигали. Телевизионщики направили камеру прямо на нас. Только этого не хватало. Я подавила желание показать им средний палец или отколоть какую-нибудь ребяческую выходку в том же роде.
— Насчёт Дольфа я был не прав. Я знаю, что не ты начала.
— Спасибо.
— Арнет — что её грызёт?
— Если она захочет, чтобы ты знал, то расскажет сама.
— А ты не хотела бы сперва изложить свою версию?
— Моим версиям никто никогда не верит, Зебровски. Я — блядская гробовая подстилка. Кто трахается с вампирами, от того всего ожидать можно, правда ведь?
И вот тут я заплакала. Не вслух, но со слезами, настоящими. Отвернувшись, я уставилась в окно. Почему я плачу — я и сама не знала. Дура, наверное.
Мне важно, что Арнет будет обо мне думать? Нет. Мне наплевать, если она подорвёт мою репутацию во всей группе? Нет, вряд ли. Вот это и хреново.
Зебровски либо настолько офонарел, увидев, что я плачу, что дар речи потерял, а может, он отнёсся ко мне как коп к копу. Если коп не хочет, чтобы ты видел, как он плачет, то ты и не видишь. Зебровски вёл машину в сторону Церкви Вечной Жизни, ничего не видя, кроме дороги, а я все это время глядела в окно и плакала.
Глава шестьдесят четвёртая
Парковка была вся занята — то есть действительно вся. Зебровски пришлось поставить машину в зоне, отведённой только для пожарных. За нами ехали Маркони и Смит, и ещё две машины сопровождения с мигалками. Очевидно, Зебровски продумал план, пока я пыталась наладить отношения с Арнет. Значит, командовать на месте убийства остались Абрахамс или Арнет. Скорее Абрахамс — сегодня я бы не оставила Арнет командовать младшей группой детского сада. Ну, впрочем, я несколько предубеждена, признаюсь.
Зебровски поставил двух постовых у дверей и велел им держать освящённые предметы на виду.
— И никого не выпускать без моего разрешения. Вопросы есть?
Вопросов не было. Я напомнила, что тут есть ещё одна дверь, служебный вход, а людей у нас хватает, и Зебровски только кивнул и распорядился:
— Давайте.
Он будто транслировал Дольфа, но у него получалось. Как он говорил, так все и делали.
Маркони покачал головой и сказал вслух, что я думала.
— Настоящий полководец сегодня Зебровски.