Соавторы
Шрифт:
Нельзя сказать, что настроение у Славы Боровенко испортилось, потому что оно и без того было отвратительным. И голова не стала болеть сильнее, потому что сильнее просто не бывает; если сильнее, то наступает болевой шок и потеря сознания. В общем, все было так плохо, что хуже некуда.
Одно утешало: кажется, из троих соавторов прорисовался тот единственный, который имеет доступ к материалам покойного журналиста. А это уже кое-что. И сейчас Слава поедет не домой, где его ждет злая и расстроенная Лиза, а на Сретенский бульвар и будет слушать, что происходит в квартире писателя. Может быть, ознакомившись с содержимым конверта, переданного
– Я сейчас объясню, как к нам доехать. Вы на машине?
– Нет, - ответила Настя и совсем некстати вспомнила недавний разговор с братом. О том, чтобы принять от него в подарок машину, и речи быть не может, но, елки-палки, как же она порой бывает нужна!
Уразовы жили за городом в собственном особняке, и добираться до них на своих двоих долго и сложно.
– Как же вы… - В голосе Норы Уразовой слышалась искренняя озабоченность.
– Тогда вам будет сложно.
Знаете что, вы не приезжайте к нам. Вам ведь не очень срочно, правда? На пару часов можно отложить наш разговор?
– На пару часов можно, - с готовностью согласилась Настя.
– А какие есть варианты?
– Я сегодня еду в город, мне нужно к косметологу к пяти часам. Я могу приехать пораньше, мы с вами где-нибудь встретимся и поговорим. Например, часа в три.
Мы можем с вами вместе пообедать, и я отвечу на все ваши вопросы.
Вот так, Анастасия Павловна. Состоятельные предприниматели, из которых каждый третий замаран причастностью к криминалу, проявляют благородство и душевную чуткость и с пониманием относятся к финансовым трудностям милиционеров. У уголовного розыска нет потребного количества служебного транспорта, а у сыщиков нет денег на то, чтобы иметь собственный автомобиль. Ладно уж, так и быть, свидетель сам готов приехать из роскошного загородного особняка в шумный суетливый город и выполнить свой гражданский долг, давая показания в перерыве между массажем и косметической процедурой. Или бросить подачку в виде бесплатного обеда, подкормить голодающего. Что уж с вами, нищими ментами, поделаешь…
Настя так остро почувствовала унижение, что даже удивилась. Ведь не в первый же раз! С чего бы ей так бурно реагировать на самую обычную ситуацию? Это до девяностого года к милиции и особенно к уголовному розыску относились с уважением и благоговейным трепетом, а теперь на протяжении уже больше десяти лет об них только ленивый ноги не вытер. Давно пора было ей привыкнуть к той снисходительной небрежности, с какой обращались с работниками милиции "новые русские", да она и привыкла, только вот в последнее время все наработанные навыки психологической защиты дали сбой.
До трех часов Настя добросовестно занималась текущими делами, которых накопилось ой как немало, и за пятнадцать минут до оговоренного времени подошла к памятнику Высоцкого на бульваре. От обеда в обществе Норы Уразовой она отказалась и место встречи выбрала удобное для себя лично, поближе к месту работы. Если госпожа супруга ресторатора боится холода и сырости и откажется разговаривать, сидя на
Без пяти три на углу бульвара и Петровки остановился белый "Мерседес". Открылась правая передняя дверь, вышел немелких габаритов охранник, огляделся, потом помог выйти сидящей сзади женщине в просторной, отороченной мехом накидке из тончайшей лайки. Пока Уразова в сопровождении телохранителя переходила проезжую часть и шла мимо памятника к скамейке, Настя открыто рассматривала ее. Нурия Салахетдиновна оказалась женщиной очень красивой и очень полной, и Настя, наблюдая за ней, почему-то прикидывала, чего в ней больше, толщины фигуры или красоты лица, и сама же сердилась на себя за эти глупые мысли.
– Здравствуйте, - голос у живой Уразовой был таким же мелодичным, как и по телефону, но еще более звучным и насыщенным.
– Вы Анастасия Павловна?
– Да. А вы - Нурия Салахетдиновна? Или вам удобнее, чтобы я называла вас Норой Сергеевной?
– Можно просто Норой, - беззаботно улыбнулась Уразова, - я же намного младше вас.
Так, еще один укол, еще одно напоминание о возрасте. О старости… Да ну же, Каменская, возьми себя в руки, Уразова вовсе не собиралась наносить тебе болезненные уколы, она не хотела быть бестактной и акцентировать внимание на том, что тебе неприятно, хотя бы потому, что понятия не имеет о твоих проблемах и о том, что тебе это неприятно. Она просто дала понять, что ты можешь обращаться к ней запросто, без церемоний. Она пытается помочь тебе, дуре закомплексованной, и сократить дистанцию, чтобы тебе же самой легче было с ней общаться. Что в этом плохого?
Ничего. А если это хитрый ход? Если она располагает тебя к себе, чтобы усыпить твою бдительность, потому что причастив к убийству? Как? Каким боком? Неизвестно. Но это тоже надо проверять…
– Вы хотите спросить меня о Леночке? Я так понимаю, Егор все-таки добился, чтобы ее убийством занимались на Петровке?
– Ну… в целом да, вы правы. Дело поставлено у нас на контроль. Расскажите мне о вашей подруге.
– Я уже говорила, Егор позвонил мне в субботу в одиннадцатом часу вечера и спросил, не у нас ли Лена…
– Это я знаю, - мягко прервала ее Настя.
– Ваши показания я читала. Вы мне о самой Елене расскажите.
Какая она была, какой характер, какие привычки, какие вкусы. Вы давно с ней знакомы?
– С июля. Егор привез ее к нам, представил как свою невесту, сказал, что они ждут ребенка и что в августе у них свадьба. Одну минутку. Сайпулла, - обратилась Уразова к охраннику, непробиваемой стеной стоящему рядом, - посиди на соседней скамейке.
Тот молча кивнул и отошел.
– Строгая у вас охрана, - с улыбкой заметила Настя.
– Да ну, - Нора пренебрежительно наморщила изящный носик, - фантики.
– Не поняла…
– Я говорю - фантики это все. Охрана-шмохрана.
Кому я нужна? Кто будет меня похищать? Кому надо нападать на меня, если я все время дома сижу или езжу с водителем? Таких, как я, грабить бессмысленно.
– Почему?
– удивилась Настя.
– А вы не понимаете?
– В голосе Норы проступило легкое раздражение, совсем незаметное, но Настя его уловила.
– У меня в сумке никогда нет денег, только мелочь, которая серьезного грабителя не заинтересует.