Соб@чий глюк
Шрифт:
– Свинья ты неблагодарная, – огрызнулась мать и вышла из кухни.
– Отец, продержись до утра. Не вздумай ее кусать! Завтра в шесть, – сказал я и встал из-за стола.
На следующий день я заехал за отцом, как и договорились, в шесть утра. Отец уже был собран и готов отправиться в дорогу, как мне кажется, еще с прошлого вечера. Из Москвы мы выскочили без проблем.
Отец находился в приподнятом, я бы сказал, в чуть перевозбужденном состоянии и все время пытался завязать со мной разговор. А я никак не мог проснуться и поэтому из разговора выпадал.
– Ты, наверное, дедовского дома
– В целом помню, общий вид, так сказать, ощущение, – ответил я, соображая, когда же там был в последний раз.
– После деда там практически ничего не изменилось. Я все старался поддерживать, как было. Иногда кажется, что вот сидишь в избе, и вдруг прям дед войдет, – мечтательно сказал отец. – И детство вспоминается. Хорошо там! Я если вдруг овдовею, то перееду туда жить – решительно сказал отец.
– Только попробуй, – так же решительно и угрожающе ответил я.
– Это почему? – удивился отец.
– Ты что, хочешь меня с собой в могилу забрать? – спросил я.
– Это почему еще? – а потом после паузы, видимо, осмыслив, откуда я захожу, добавил: – Я, между прочим, к деду ездил каждый месяц, когда он старый уже стал.
– А мне придется к тебе ездить каждый день, – невозмутимо ответил я. – Дед там прожил всю жизнь, он привык к той жизни, у него все налажено было. Если бы его переселили в город, он там сразу бы умер, а ты погибнешь в деревне. И потом, неужели ты и вправду думаешь, что переживешь мать? Это нереально, она переживет нас всех.
– Ты, конечно, прав, – сдался отец, – мне просто приятно думать о том, что однажды я перееду жить в деревню, в дедовский дом.
– Ну, продолжай думать, только меня не пугай, – одобрил я отцовские фантазии.
– Дед всегда говорил, что человек должен быть к земле прикреплен, на земле жить, что без земли человек пропадет, его хоть в три горла бесплатно корми, а он все равно пропадет. Ему твоя мать говорила на это, что, мол, крепостных крестьян к земле прикрепляли, поэтому и назывались они крепостные. А он ей говорил, что крепостные они назывались, потому что крепкие были, крепость для всех городов и правительства, для всей страны. И еще добавлял, что рабство при царе пережили, и советское колхозное рабство переживем, и таки пережил. Покойный Трофим Иванович имел понятие о жизни, – заключил обычно немногословный отец свою тираду.
– Понятие о жизни? – переспросил я.
– Да. Некоторые люди живут без понятия о жизни, просто живут, а некоторые – с понятием. Твой дед жил с понятием, – подтвердил отец.
– Интересно. Вчера после нашего разговора стал деда вспоминать и вспомнил, как я его видел в последний раз. Он уже болел, мы поехали его навещать, мать мне запрещала его обнять при встрече, говорила, что у него рак, вдруг он заразный. И она настаивала на этом, а мне пять лет, я к ней тогда еще прислушивался.
Мы вошли в дом, в доме деда не было, я выбежал на улицу, пошел за дом в огород, а там баня. И вот смотрю, дед сидит на ступеньках бани, просто сидит и смотрит куда-то в сторону. Я растерялся и не знаю, что делать: ведь мне мать сказала его не обнимать и не касаться.
– Ты уж из матери совсем монстра сделал. Чего ты придумываешь насчет обнять не разрешала, – недоверчиво сказал отец.
– Точно тебе говорю, на всю жизнь
– Она, кстати, когда деду совсем плохо стало, взяла целый месяц и жила в деревне с дедом, а потом уже я. Дед при мне и помер.
– Я про мать ничего и не говорю, и вообще сейчас речь не о ней. Так вот, я стою и не знаю, что мне делать, надо как-то незаметно исчезнуть. А тут дед, словно почувствовал что-то, обернулся, увидел меня и так руки распахнул и говорит: «Темушка, птенец мой!» И я сразу же забыл про наставления матери, бросился к нему, обнял его, прижался к нему, а он меня обнял, так крепко-крепко. И помню его небритую щеку.
– А мать чего?
– Не помню. Ничего вроде. Да ее не было тогда с нами.
– Мать и дед тебя любили больше всех. Мать хоть никогда не признает, но любит тебя больше Ксении, а дед тебя любил и Ксению любил, но Ксения была вредная, она тебя постоянно поддевала, подначивала, а дед за тебя заступался. И называл тебя так ласково: Темушка, птенец, воробушек. И надо же, ты это помнишь!
– Если честно, когда стал тебе рассказывать, тогда и вспомнил, – честно признался я. – А Ксения стерва-то была с самого детства. Теперь все совсем понятно. Слушай, а может, она поэтому и остервенела, что мать меня больше любит, дед меня больше любит, и у нее возник недостаток любви, и обидки начались? Ты, отец, кого больше любишь, меня или сестру? Или себя? Или мы оба тебе надоели?
– Уж точно не себя, – испуганно отмахнулся отец. – Я вас обоих одинаково люблю. Как я могу одного любить больше, чем другого? Этого я не представляю. И надоели вы мне тоже одинаково, – попробовал пошутить отец.
Отец не умел шутить, то чувство, которое называется чувством юмора, у него отсутствовало напрочь.
Заканчивался пятый час пути. Мы уже подъезжали. Дорога становилась все неопределенней по бокам, а колея – все глубже и глубже. Не слишком крутой подъем сменялся пологим спуском, обычный мягкий проселок – то вверх, то вниз. «Но если пройдет сильный ливень, в деревне придется зимовать», – подумал я.
Волнистая местность была расписана желто-красно-зелеными красками, серое небо с грязно-белыми облаками грузно лежало на низких холмах, холодный солнечный свет разливался от горизонта до наших глаз и, смешиваясь с ветром, качал верхушки одиноких деревьев вдоль дороги. Впереди вдоль обеих сторон дороги показались дома. С вершины нашего подъема мы хорошо видели деревню на плоской лысой макушке следующего холма. Нам предстояло спуститься в низину, а потом подняться.
– В деревне уже почти не осталось постоянных жителей, – грустно сказал отец, – круглый год живет только семьи три, а может, и две. Мой приятель, Сергей Иваныч, один из них. Он за домом присматривает, ему все гостинцы и везем.
– Надеюсь, твой Сергей Иваныч душевнее моего. А то два Сергей Иваныча за одну неделю может быть многовато.
– Он отличный мужик, – уверенно сказал отец.
– Я разве против?
И вот наконец мы остановились у дедовского дома. Я вышел из машины и смачно потянулся, прогнувшись назад, вытягивая руки и ноги, и сделал глубокий вдох, чтобы расправить смятую за пять часов езды грудную клетку. Холодный чистый воздух был невидим, но имел вкус и запах, – он объединял все окружающее пространство от горизонта до горизонта и нес в себе солнечный свет, который благодаря воздуху проникал в каждую щель.