Собачья работа
Шрифт:
В дверь постучали. Вошли Юра Венгеровский и Сергей Жгутов.
— Алексеич! Мы в баню на Воронежской, по черепно-мозговой.
— Пивом не злоупотребляйте.
— Ни грамма. Мы на просушке.
В пожарной части за окном кабинета захрипел мегафон.
— Всему личному составу проследовать на обед.
— Нам бы так, — вздохнул Игорь. — После этой бурды через двадцать минут опять есть хочется.
Резко ударил по барабанным перепонкам звонок из дежурки. Одновременно тоненько запиликал городской. Максаков вздохнул и потянулся к прямому.
— Алексеич, —
— Конечно. Адрес давай.
Игорь прикрьш микрофон ладонью:
— Журналисты. По Сиплому. Просят прокомментировать сегодняшнюю статью в «Вестнике бандитского Петербурга».
— Уже статья? Пошли они…
— Извините, Михаил Алексеевич очень занят.
Максаков натягивал пальто.
— Я на Моховую.
— Съездить с тобой?
— На хрена? Там бытовуха. Занимайся Сиплым. Передай Иванычу…
Снова зазвонил городской. Игорь снял трубку:
— Тебя.
— Мишенька?
— Да, мамочка.
— Оля сегодня идет в Мариинку. Надо ее встретить.
— Мамуля, я дежурю.
— Жаль. — Мама заметно расстроилась. — Ладно, я как-нибудь сама. Просто туда транспорт не ходит.
Максаков представил маму, бредущую по темному зимнему городу встречать театралку сестру и занервничал. Он постоянно испытывал перед ней чувство вины за то, что оказался таким, какой есть, выпавшим из благополучной обоймы сверстников-юристов.
— Мамуля, позвони мне вечером — я что-нибудь придумаю. Как ты себя чувствуешь?
— Не спрашивай лучше. Если ты дежуришь, то…
— Не бери в голову. Решим. Извини, я тороплюсь.
Гималаев собрал грязные кружки.
— Что Иванычу-то передать?
Максаков подумал секунду.
— А, не помню уже. Андронова я с собой забираю.
— «Моторолу» возьми. Зарядилась.
Максаков вернулся от дверей и сунул в карман «ментовский мобильник» — массивный гибрид радиостанции и телефона. Качество связи — отвратное, но лучше, чем ничего.
— Какой там номер?
— Двадцать шесть ноль пять.
— Я отзвонюсь.
— Давай.
Андронов с «сокамерником» по кабинету Сашкой Шароградским изучали «Спорт-Экспресс».
— Лучше бы дела в порядок приводил.
— Шеф, я не могу отвлекаться — держу в страхе район.
— Додержался. Поехали. Саня, давай тоже — хрен знает, что там.
Во дворе колючий жесткий ветер стучался в двери припорошенного тоненьким слоем снега одинокого «УАЗика».
— Вспомнил! — Максаков остановился. — Саня, добеги, пожалуйста, наверх и скажи Игорю, чтобы Иваныч сходил в гараж насчет аккумулятора. Мы тебя в машине подождем.
Часовой под аркой прижался к стенке, обняв автомат. Ветер дул как в аэродинамической трубе.
— Ты чего? Волю тренируешь?
— Приказ начальника ГУВД. Вдруг чечены нападут.
— Понятно. Ты — первая строка некролога?
— Отстань.
Длинные змейки поземки извивались по асфальту. Снег прекратился. Белая пыль
— Все. Сказал. — Шароградский упал на заднее сиденье. — Опять морозит. Аж уши прихватило. Час назад еще тепло было.
— Питер. — Максаков протер рукавом запотевшее стекло. — От кого перегаром несет?
— Остаточные явления. — Сашка устроился поудобнее. — Вчера Кузя из стопятки капитана получил.
«Моторола» в кармане заголосила тоненьким отвратительным зуммером.
— Ты где? — Голос Иваныча плавал.
— Где-где? Внизу. Машину грею.
— Заедь в прокуратуру, за следаком. В дежурке машин нет.
— А кто будет? — Максаков про себя матюгнулся. Бак не резиновый. Денег ноль. На Лиговке как всегда пробки.
— Они еще не определились.
— Еду. — Он отключился.
Машина рыкнула и, скользя лысыми скатами на обледенелом асфальте, покатилась по 4-й Советской сквозь мутный питерский декабрь.
9
С некоторых пор прокуратура района вызывала у Максакова ассоциацию с Германией в последние дни войны. Лучшие бойцы погибли, попали в плен или, прозрев, дезертировали, а в бой брошены дети из гитлерюгенда, ведомые последними кадровыми офицерами. Агония. Он уже давно перестал следить за сменой следователей, перестал путать их с практикантами, перестал удивляться вопросам типа: «А как допрашивать?», перестал поражаться неожиданному гонору и самомнению вчерашних школьников. В прокуратуре для него существовал только Володька Французов, с которым можно было ввязываться в любую авантюру, и Жора Ефремов — неплохой следак, но полный пофигист, постоянно ищущий место на «гражданке». Остальные воспринимались постоянно изменяющейся, безликой массой мальчиков и девочек.
Вохровец внизу, у лифта, приветственно махнул рукой.
— Как всегда, к Французову?
— Не угадал.
В коридоре четвертого этажа было тихо. В канцелярии сидела абсолютно незнакомая девочка с внешностью отличницы.
— Вам кого?
Максаков грустно подумал, что еще год назад ему в прокуратуре никто бы такой вопрос не задал.
— А где зампрокурора?
— Она на коллегии.
— Я из РУВД, за дежурным следователем. Кто сегодня?
— Ефремов.
Он облегченно вздохнул.
«Лучшие из лучших зализывают раны. Возьмем лучших из худших».
Девочка строго посмотрела на него и сняла трубку местного телефона.
— Георгий Владимирович, за вами водитель из РУВД.
Он рассмеялся.
— Старший водитель. Я буду в триста двенадцатом кабинете.
Из коридора он услышал, как она аккуратно повторяет в телефон про старшего водителя. Возле бывшего кабинета Ленки Колобковой он не удержался и приоткрыл дверь — блондинистый мальчик, фамилию которого Максаков забыл, раскладывал на компьютере пасьянс. За окном снова потянулись длинные снежные нити. Ветер вязал их в замысловатые узлы.