Собачья работа

Есаулов Максим

— А чего там делать, Алексеич? — осторожно начал он. — Все равно на корзину работать.

— С чего это ты взял? — Максаков сдерживал готовую прорваться злость.

Размазкова он терпеть не мог за гнилость и нечистоплотность. О его тарифах на прекращение уголовных дел и изменение меры пресечения знало все РУВД, но тем не менее все это сходило ему с рук. Возможно, в связи с близкими отношениями между ним и начальником следствия.

— Как с чего? Я что, разбой у черножопых возбуждать буду? Меня за это по головке не погладят. А они явно звездят. Варенцову

что, объяснять надо, как заявление на отказняк принимать?

— Виктор Юрьевич, — Максаков медленно и тщательно выговаривал слова, — немедленно прибудьте на место происшествия и начинайте осмотр.

Размазков на секунду взбрыкнул:

— Может, позвонить Сергею Никодимовичу? Спросим мнение начальника следствия?

— Лучше позвоним Александре Владимировне. Спросим мнение зампрокурора. — Максаков бил наверняка. Резко отрицательное отношение надзирающей за милицейским следствием Востряковой к подполковнику Осленко не могло быть не известно Размазкову.

— Сейчас еду, — буркнул он.

— Побыстрее, — усмехнулся Мак саков и добил: — Я понимаю — это не в «Калифорнийские вечера» за клубной картой, но все же поторопись.

Месяц назад Размазков расследовал дело об избиении охранниками известного клуба подвыпивших посетителей. Дело было быстро прекращено, а он неожиданно получил в подарок «золотую» карточку клуба, с практически неограниченным кредитом, причем считал, что никто об этом не знает.

— Так чего, работать, что ли? — с обескураживающей простотой спросил Варенцов, грустно убирая трубку в карман.

— А ты попробуй, Гриша! — Мак саков раздраженно похлопал его по плечу. — Это полезно иногда! Иди, пни своих участковых, Юрку пни, а то они обход, не сходя с места, сделают.

— Чего ты наезжаешь? — надулся Варенцов. — Тебе там хорошо сидеть. У тебя одни убой. Раскрыл — герой, не раскрыл — хрен с ним. А меня тут имеют за грабежи, разбои, кражи, отсутствие контроля за ранее судимыми, некомплект, за все, за черта лысого!

Он хлопнул дверью. Максаков мысленно выругал себя. Чего психанул? Размазков завел, а Варенцову досталось. Конечно, Гришка — не суперсыщик и не большой энтузиаст, но работать может, а должность у него собачья, и плющит его руководство, как и всех замов по оперработе на земле, постоянно и за все. Внутри тревожно продолжало сверлить щемящее беспокойство. К нему прибавилось чувство досады на собственную невыдержанность. Максаков остро переживал любые конфликты с людьми, за исключением таких гнид, как Размазков. Он с детства не умел долго дуться и всегда первым бежал мириться. Большей частью это воспринималось как слабость и вызывало злорадство у противной стороны. Максаков это понимал, но не хотел идти против своей сущности. Все равно бесполезно доказывать идиотам, что доброта и слабость — вещи разного порядка.

— Чай пейте.

Он обернулся. Хозяин протягивал ему дымящуюся пиалу.

— Спасибо. — Он машинально принял ее, ощущая густой аромат.

— Зеленый, — по-русски мужчина говорил фактически без акцента, — очень полезно.

Максаков

вдруг почувствовал, что устал стоять. Чай действительно был вкусным. На углу стола лежал раскрытый паспорт.

— Спасибо, Луфтулло Ибадулаевич. — Он сделал еще глоток. — Вы давно в городе?

— Скоро год. — Рахмонов сел напротив.

— Какими судьбами? — Так вопрос звучал несколько мягче, чем «зачем приехали?»

— Работать. — Хозяин слегка развел руки. — Там, дома, воюют. Нет работы, нет еды, нет жизни.

— Можно торговать. — Максаков намекал на чисто азиатский Кузнечный рынок рядом.

— Я не крестьянин. Я городской. Строитель.

Рахмонов вздохнул. Максакову стало его жаль. Он представил себя бросившим с родней Питер и перебивающимся случайными заработками где-нибудь в Душанбе. Грустно, наверное, созерцать серую питерскую зиму после голубьж гор Памира.

— Сколько платят?

— Семьдесят пять рублей в день.

Максаков даже присвистнул. Что там писали в советских учебниках о положении иностранных рабочих в странах империализма?

— Деньги были накоплены?

Рахмонов кивнул. Глаза его оставались безучастными. Он прилежно отвечал на вопросы, потому что так было положено, но никаких эмоций разговор у него не вызывал.

— Хотели снять новую квартиру. Здесь детям сыро.

В кастрюльке заурчало. Женщина выскочила из угла и стала помешивать варево.

— Милиция сюда заходила когда-нибудь?

— Нет. Только на работу.

— Давно?

— Недели две.

Рахмонов продолжал смотреть и говорить в стену. Максакова это начинало раздражать.

— Зачем?

— Не знаю. Всех построили, записали, перефотографировали.

В коридоре истошно завопили дети. Резкими, гортанными криками их пыталась успокоить женщина. Хозяин сделал неуловимое движение, и вторая скользнула от плиты на помощь.

— Что у вас тут за караван-сарай? — вернулся Баренцев.

— Адрес этот им давал?

— Да, конечно.

— А родственники?

— Все.

— Алексеич! Тебя дежурка РУВД ищет! — Варенцов протянул ему мобильник. В глазах его не было и тени обиды.

— Миша! Ты долго там? — Связь была не очень, и голос Вениаминыча периодически пропадал.

— Заканчиваю.

— У нас три кражи. Две квартирные, глухие, а одна крупная, на деревообрабатывающем заводе, но вроде с подозреваемым. Надо ехать.

«Понеслось, — подумал Максаков. — Чужое дежурство — хуже некуда».

— А где Грач, где Парадов?

— Все же на годовом совещании в главке, — удивился Лютиков.

Мимо к плите тенью проскользнула вернувшаяся женщина.

— Точно, б…. я забыл, — выругался Максаков. Очередная бесконечная говорильня в ГУВД могла затянуться до вечера. — Сейчас еду. Это который комбинат? У Лавры?

— Да.

— Понял.

Он вернул трубку Варенцову и повернулся к Рахмонову.

— Примет у нападавших никаких особых? Женщины, племянник не говорили?

Тот покачал головой. Стряпуха неожиданно привстала на цыпочки и что-то ему шепнула. Он нахмурился.